Мастера советского романса
Шрифт:
Едва ли не лучший романс из опуса 27 - «Память о солнце». Родство поэтических образов третьего и пер-
[1] Б. В. Асафьев. Прокофьев (из неизданной книги «Портреты советских композиторов»). Цит. по книге: И. Нестьев . Прокофьев, стр. 493.
«стр. 90»
вого романсов определило и родство некоторых музыкальных деталей, в особенности заметное в партии фортепиано: двухголосие, репетиции и т. д. Вообще детализация выразительных приемов доведена здесь до предела: так, например, поэтический пейзаж:
Ветер снежинками ранними веет
Едва, едва -
выражен в лаконичнейшей музыкальной фигурке шестнадцатых, легкой, как дуновение:
В
Может быть, лучше, что я не стала
Вашей женой.
Два интонационных элемента особенно важны в средней части: интонация нисходящей секунды (в вокальной партии) и интонация нисходящей большой терции (партия фортепиано перед репризой). Эти элементы «прокрадываются» и в репризу, меняясь местами: речевая интонация нисходящей секунды звучит теперь в партии фортепиано, а терцовый мотив становится интонацией возгласа:
«стр. 91»
Романс «Память о солнце» воплощает лучшие и типичнейшие черты всего цикла - очень тонкий психологизм, значительность, весомость каждой детали и то, что можно назвать скрытым драматизмом, угадывающимся в простых словах и совсем не патетических интонациях.
Четвертый романс («Здравствуй!») тесно связан с предыдущим. Он начинается с той же (хотя и усложненной) гармонии ля минора, которой заканчивался
«стр. 92»
романс «Память о солнце», взлетающая вверх фигура тридцатьвторых тоже является модификацией упоминавшегося «мотива снежинок». Здесь она мотивирована словами «легкий шелест слышишь?». А терцовая интонация возгласа - «что это?» - стала (теперь в виде малой терции) основой для тревожной, таинственной коды [1]:
Эти интонационные связи между романсами убедительно свидетельствуют о единстве музыкального замысла всего цикла.
Последний романс «Сероглазый король» стоит несколько особняком. Он не связан сюжетно с первыми четырьмя романсами, хотя посвящен той же теме любви и смерти. И в нем тоже обнаруживается стремление
[1] Отметим, что сходные интонации возникают и в романсе «Сероглазый король» на словах «Жаль королеву!» и «А за окном шелестят тополя».
«стр. 93»
к скрытому драматизму, полностью соответствующему тону стихотворения Ахматовой.
«Безысходная боль» повествования о смерти возлюбленного скрыта глубоко, о гибели сероглазого короля рассказано спокойными словами постороннего человека, а значение этой гибели для «лирической героини» раскрыто не столько в тексте, сколько в подтексте стихов:
Дочку мою я сейчас разбужу,
В серые глазки ее погляжу.
А за окном шелестят тополя:
«Нет
Не будь этой детали - «серые глазки» - не был бы ощутим и подтекст. И не случайно именно эти слова Прокофьев выбирает для звуковысотной и эмоциональной кульминации романса. Эта кульминация (звучащая pianissimo) да траурные гармонии вступления и заключения, в которых как будто слышны отголоски православной панихиды (фригийские обороты, характерные для церковного пения),- вот и все скупые средства, которые использованы композитором в этом эпилоге, принадлежащем к лучшим страницам цикла.
После романсов опус 27, относящихся к наиболее ярким выражениям лирического начала в творчестве Прокофьева, композитор надолго расстается с камерной вокальной музыкой. В годы пребывания его за границей написаны лишь пять романсов на стихи К. Бальмонта (опус 36), пять мелодий (без слов) для голоса с фортепиано и две обработки русских народных песен, впоследствии вошедшие в сборник 1944 года. Отчасти эта малочисленность объясняется тем, что вокальная музыка Прокофьева, очень тесно и конкретно связанная с интонациями русской речи, значительно проигрывает при переводе текста на другой язык, даже если этот перевод сделан при ближайшем участии самого композитора. Этим, видимо, объясняется и появление пяти мелодий без слов, которые советский исследователь справедливо считает продолжением линии ахматовских романсов [1].
Романсы на слова Бальмонта явились данью недолгой близости композитора и поэта во время пребы-
[1] И. Нестьев . Прокофьев, стр. 195.
«стр. 94»
вания их во французской Бретани (летом 1921 года). Прокофьев работал тогда над третьим фортепианным концертом, вызвавшим восторженный поэтический отклик Бальмонта [1].
Весь этот опус вызывает в памяти ранние (еще до «Утенка») вокальные произведения Прокофьева: та же изысканность и утонченность, хотя, разумеется, здесь ощутимы гораздо большие зрелость и мастерство. Из пяти романсов наиболее интересны «Бабочка» и «Столбы». Стихотворение «Бабочка» было, по свидетельству композитора, написано Бальмонтом именно в данный период; оно очень точно передает внутреннюю сломленность и опустошенность поэта, оторвавшего себя от родины. Знакомый с детства образ пестрой бабочки неожиданно рождает в его душе острую боль:
О, как тягостны ночи людские и черные!
О, как больно душе, рассеченной мечом!
Прокофьева, видимо, привлек именно этот контраст безмятежности и отчаяния (как во втором из романсов ахматовского цикла). Но не чужд ему был и психологический подтекст стихотворения: чувство одиночества на чужбине.
Последний из романсов опуса 36 - «Столбы» - одна из мрачнейших страниц творчества Прокофьева. Мистический образ черных столбов, отмечающих последнюю грань бытия, нашел очень яркое, экспрессивное выражение в музыке, в особенности в трагическом заключении романса:
[1] Приводится в книге: И. Hестьeв . Прокофьев, стр. 207.
«стр. 95»
Трудно поверить, что эти романсы созданы почти одновременно с третьим концертом. Если концерт выразил собой главное, ведущее в творчестве Прокофьева, связав собой ранние блистательные творческие опыты композитора с его зрелыми достижениями, то романсы на слова Бальмонта, наоборот, стали выражением временного, преходящего этапа его творческой биографии.