Мастерок
Шрифт:
– Ему это надо сейчас, понимаете, сейчас. Мы русские, и нам надо проверить одну догадку.
– Ну если так, то пожалуйста, товарищ, берите.
– Штукатур протянул мастерок Ивану Петровичу.
Иван Петрович взял мастерок, занял место штукатура и принялся разглаживать сырую серую массу раствора, бесформенной кляксой висевшего на стене. Рука чувствовала податливость, мягкость,
"Прямо стиральная доска", - злился Иван Петрович. И от этого волны становились еще больше.
– Рука дрожит, - усмехнулся мастер.
– Когда нужна ровная поверхность, чихнуть боишься, дыхание сдерживаешь, а то получится, как Нил в ветреную погоду, все в волнах будет, шероховатая стена получится.
Когда Натали перевела слова "волны" и "шероховатость", Иван Петрович вспомнил слова мистера Пата, сказанные о Гарри: "Лучший... специалист по голографии, ни одна морщинка не ускользнет от него, ни одна шероховатость". Иван Петрович чувствовал, что разгадка тайны песен где-то рядом, недостает лишь логической связи событий и фактов.
"Волны, шероховатость! Вот в чем дело, вот что он искал, делая голограммы, - волны. Колебания руки оставались в застывшей шероховатости раствора! Дрожала рука, дрожал мастерок - вот тебе и волны. А если он пел? Точно! Вот в чем весь секрет! Вот в чем ключ к разгадке! Вот она в чем, сермяжная правда, вот где собака зарыта! А ну-ка, я попробую", - решил Иван Петрович, продолжая разглаживать раствор, и неожиданно для всех запел во всю мощь своих легких. Мастерок в его руке задрожал, вторя колебаниям голоса, серая масса вздрагивала, запоминая их на долгие-долгие годы.
Иван Петрович громко засмеялся, вскочил на ноги, обнял штукатура и отдал ему мастерок.
– Спасибо вам большое, друг мой, вы мне очень помогли.
Натали перевела, мастер стоял недоумевая. Женя пожал плечами, Натали повторила
– Пошли, пошли, - пригласил всех Иван Петрович, - нечего плечами разговарить, а то действительно сочтут нас, мягко говоря, за странных людей. Пошли, по дороге все объясню. Кажется, я с вашей помощью кое-что понял.
– Еще раз поблагодарив мастера, Иван Петрович, Натали и Женя не спеша побрели к брезентовой палатке.
– Ну вот, теперь все стало на свои места, теперь ясно, откуда появлялись эти замечательные песни. Последняя деталь - работа мастера поставила точку над "и". Сейчас я вам расскажу свою гипотезу. Значит, так. На мой взгляд, все выглядит таким образом. Вспомним, например, последнюю песню, песню египтянина - пастуха-строителя. Не углядел он быка, вроде бы провинился. Его за это сослали на работы, строить храм. Очевидно, он был штукатуром и работал с деревянным мастерком. Это объяснение фона, того постоянно присутствующего шума. Наш предок работал и пел свою печальную песню - историю своей жизни, историю своего народа. Летела песня, напрягались могучие легкие, дрожала, вторя им, рука, дрожал мастерок, оставляя на растворе волны застывших звуков, слов. Так и хранилась "замурованная" песня до появления голографии и таких, как Гарри. Голографический снимок позволял объемно скопировать все шероховатости на стене, известковые волны. А уж воспроизвести их потом в звуковые колебания - это дело пустяковое. Жаль, что такая хорошая идея попала в руки такого проходимца, на предках зарабатывал. Сколько же он скрыл или скрывает таких шедевров? Ладно, с ним разберутся. И все-таки, сколько же он еще припрятал, скольких же прекрасных песен этот Гарри лишил человечество? И что за страсть такая: уникальную картину, книгу, скульптуру - к себе, в свою коллекцию, в свои подвалы... и любоваться буду только сам и никто больше, никто.
– Да, Иван Петрович, теперь понятно, почему пели только мужчины, почему песни только народные и почему в основном печальные, - добавил Женя.
– А самое главное, по-моему, - тихо сказала Натали, - что песни обрели свою настоящую свободу.