Мастеровой

Дроздов Анатолий Федорович

– Вам же, Николай Артемьевич, объявляю выговор, – директор посмотрел на математика. – Вы учитель, а не базарная торговка. Это те разносят сплетни. Извинитесь перед Юлией Сергеевной!

Математик запунцовел лицом, но послушно встал и пробормотал извинения.

– Инцидент исчерпан, господа и дамы! – директор хлопнул по столу ладонью. – Слышите звонок? Нас ждут в классах…

Идя в тот день домой, Юлия вспоминала происшествие в учительской и не могла понять, что заставило ее говорить о Федоре. Выйти за него замуж? Даже не смешно. Да не звал он, даже не ухаживал. Неизвестно почему,

но это огорчало…

[1] Борис Васильевич фон Вернер, полицмейстер Тулы с 1910 года.

[2] В сберкассах того времени действительно существовало такое ограничение – не более тысячи рублей на одну книжку. Доход по таким вкладам составлял от 3,6 до 4 процентов годовых.

[3] Муфта – элемент теплой женской одежды. Представлял собой меховой цилиндр, в который прятали руки.

[4] Слова М. Танича.

Глава 10

Экзамены Федор сдал еще до Рождества. Испросил на заводе недельный отпуск и приступил. Генерал не обманул – преподаватели не придирались. Но и Федор не ударил в грязь лицом. Снисходительное отношение к нему экзаменаторов сменялось удивлением, а потом – и интересом. С математиком Федор даже поспорил, показав тому, как можно рассчитывать кривизну деталей новым способом.

– Изрядно, молодой человек! – покрутил тот головой, изучив покрытый формулами лист. – У вас знаний, как у выпускника университета. Не ожидал от мастерового. Отлично с плюсом!

«Отлично» Федор получил за физику и ряд других предметов. За иностранные языки – «хорошо», подвела лексика. За сочинение схватил «удовлетворительно» – помешали «еры» с «ятями». Самым легким выдался экзамен по черчению. Преподаватель, немолодой мужчина с седыми волосами, спросил: не он ли придумал чертежные доски? Федор подтвердил.

– Тогда и спрашивать нечего, – сказал преподаватель и вписал «отлично» в экзаменационный лист.

Его, как и другие, Федор отнес в канцелярию, где назавтра ему выдали свидетельство. Буднично, без речей и музыки. Ну, и ладно. Выйдя из училища, Федор взял извозчика и велел везти к цветочной лавке. Там приобрел букет роз, вернулся к экипажу и назвал адрес Соколовой. Дверь ему открыла Юлия.

– Это мне? – удивилась, увидав розы. – Боже мой, какая красота! Это по какому случаю?

– Получил свидетельство, – улыбнулся Федор. – Решил отблагодарить учительницу, прекрасную женщину и большой души человека. Большое вам спасибо, Юлия Сергеевна!

– Льстец! – погрозила ему пальцем Соколова. – Но приятно. Я поставлю цветы в вазу, а затем поговорим.

В гостиной она попросила показать свидетельство, что Федор и сделал.

– По русскому «удовлетворительно», – вздохнула Юлия, изучив отметки. – А ведь я старалась.

– Без вас был бы «кол», – успокоил Федор. – Отметки не беда, главное – свидетельство. Отнесу завтра на завод, назначат техником. Закажу себе мундир[1], стану важным человеком.

Он надул щеки, Соколова рассмеялась.

– Вы забавный, Федор Иванович. Жаль будет с вами расставаться.

– Не спешите! – сказал он. – Я зачем пришел? Цветы – это для зачина. Приглашаю в ресторан отметить замечательное событие. Мы славно

потрудились и заслужили праздник.

– Почему бы нет? – согласилась Юлия. – Где, когда?..

Ресторан Федор выбрал тот же, где сидел с офицерами и их женами. В Туле он считался лучшим. Заказывать столик не пришлось – по случаю поста посетителей было немного. Мясных блюд не подавали, только рыбу, но зато ее было завались – на любой вкус. Федор заказал ее в большом ассортименте, а еще, по рекомендации официанта, бутылку крымского рислинга. От шампанского Соколова отказалась, заявив, что пить его в пост неуместно.

Стол находился рядом с эстрадой, вернее, пианино, место за которым пустовало. То ли по случаю поста, то ли исполнитель заболел. Этот столик Федор выбрал не случайно – предстоял сложный разговор. Подготовку к нему он провел по всем правилам искусства, обозначенных Другом. То есть щедро подливал Юлии вина, предлагал отведать блюда, а еще шутил и рассказывал анекдоты – приличные, естественно. Соколова смеялась и вытирала платочком заслезившиеся от веселья глаза. Решив, что момент наступил, Федор встал, подошел к пианино и откинул крышку инструмента. Сел на вращающийся табурет.

Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала. В расплавленных свечах мерцают зеркала, Напрасные слова – я выдохну устало. Уже погас очаг, ты новый не зажгла. Напрасные слова – виньетка ложной сути. Напрасные слова нетрудно говорю. Напрасные слова – уж вы не обессудьте. Напрасные слова. Я скоро догорю…[2]

Пел он негромко, только для нее, но, как и в прошлый раз, в зале наступила тишина. Посетители во все глаза смотрели на необычного исполнителя. И Федор не обманул их ожидания.

У вашего крыльца не вздрогнет колокольчик, Не спутает следов мой торопливый шаг. Вы первый миг конца понять мне не позвольте, Судьбу напрасных слов не торопясь решать. Придумайте сюжет о нежности и лете, Где смятая трава и пламя васильков. Рассыпанным драже закатятся в столетье Напрасные слова, напрасная любовь.

Окончание песни публика встретила аплодисментами. Федор встал, поклонился и вернулся за стол.

– Какой чудный романс! – сказала ему Юлия. – Не знала, что вы замечательно поете. Слова красивые, но такие грустные!

– Подстать настроению, – ответил Федор.

– А чего вы грустите?

– Давеча вы сказали, что не хотите расставаться. Я с вами – тоже. Но учеба завершилась, встречаться далее нет законных оснований. Если только…

– Что? – спросила Юлия.

– Согласитесь стать моей невестой.

– Невестой? – удивилась она. – Я не понимаю: вы мне предложение делаете?