Мать
Шрифт:
Анна Григорьевна крестила её и, сама не сознавая, что говорит, повторяла:
– Грешно, Ниночка… Терпеть надо… Грешно так…
Ниночка так ослабела, что не могла дойти до своей комнаты, осталась у бабушки. Анна Григорьевна испугалась, позвала утром старичка в больших очках.
Он покачал головой, прописал лекарство и сказал:
– Так совершенно невозможно: больная нуждается в покое.
Ниночка пролежала нисколько дней. Когда ей стало лучше, Анна Григорьевна спросила:
– Можно
– Можно.
Анна Григорьевна села к ней на постель.
– Ты только не расстраивайся, а то я лучше не буду.
– Нет, ничего, – серьёзно сказала Ниночка.
Бабушка не плакала и пристальным, новым для Ниночки взглядом смотрела на нее.
– Я всё знаю, – сказала бабушка, – горе большое, верно, – только терпеть надо. Так верно Богу угодно. Ты будешь терпеть, Ниночка, до конца всё…
Ниночка молчала.
– Ты мне слово должна дать.
– Пока хватит сил, буду терпеть, – тихо, но твёрдо проговорила Ниночка.
Бабушка ушла в свою комнату и долго не возвращалась. А когда пришла, лицо её было спокойное и светлое. Морщинки разгладились. Она подошла к постели и сказала ласково:
– Ниночка, ты, может быть, встала бы?
– Не хочется, бабушка… да и незачем…
– Как незачем? жить-то надо же…
Ниночка улыбнулась.
– Ну, что же, попробую…
Она встала, перешла к окну, на кресло, посмотрела в сад.
– Бабушка, листья жёлтые!.. – удивилась Ниночка.
– Пора, сентябрь месяц.
– Да, правда, а я и не заметила…
Узенькие дорожки в саду были покрыты красными листьями тополя. Бледно-золотая рябина покачивалась по-осеннему, и на ней, как серебряные нити, блестела паутина.
– Я и не заметила, – задумчиво проговорила Ниночка.
III
Ребёнок должен был родиться в начале мая.
Бабушка ни за что не хотела отпускать Ниночку в больницу. Там не позволят день и ночь сидеть у постели: мало ли что может случиться.
Ниночка на всё соглашалась. На неё нашло какое-то тупое равнодушие. Всё ей было безразлично.
В самый последний день бабушка спросила её:
– Может быть, доктора позвать?
Ниночка даже удивилась:
– Доктора? Зачем это? – И поспешно прибавила: – Нет-нет, не надо…
Ночью бабушка услыхала за стеной слабый сдавленный крик. У Ниночки начались боли, но она терпела, пока сил хватило.
Анна Григорьевна вошла в комнату. Ниночка лежала, вытянувшись на постели, судорожно закинув назад голову. Под глазами легли тёмно-синие круги, напряжённо-застывшее лицо вытянулось, и сквозь стиснутые зубы вырывался странный, не похожий на голос Ниночки, равномерный крик.
Пришла
Переложила Ниночку на другую кровать.
– За доктором не надо ли? – всё спрашивала её Анна Григорьевна.
Акушерка обиженно пожимала плечами и говорила:
– При чём тут доктор, не понимаю.
А крик становился всё громче, всё чаще и настойчивее. Промежутков почти не было. Только иногда, точно в забытьи, Ниночка прерывала его отрывистыми словами:
– Трудно мне… ой… не могу я… трудно мне…
Но скоро не стало и этих слов, начался беспрерывный, всё усиливающийся крик, даже не похожий на человеческий голос.
Рано утром ребёнок родился. Его унесли в бабушкину комнату. Ниночка лежала как мёртвая. Глаза ввалились. Нос заострился, худые прозрачные руки упали на простыню.
– Мальчик! – объявила акушерка.
– Позовите бабушку, – тихо сказала Ниночка.
Пришла Анна Григорьевна.
– Что ты, Ниночка?
– Принеси его ко мне… – одними губами выговорила она.
Бабушка поняла и робко спросила:
– Может быть, после?
– Принеси… – повторила Ниночка.
Анна Григорьевна ушла. Вернулась вместе с акушеркой. Но ребёнка несла сама: красненького, сморщенного, с длинными рыжеватыми волосами.
Ниночка взглянула на него. И вдруг, неожиданно для себя, приподнялась и, точно отталкивая кого-то руками, закричала:
– Унесите!.. Унесите его!..
Акушерка засмеялась:
– Все молодые мамаши так: боятся, что маленькому сделают больно.
Она проворно выхватила его из рук бабушки и унесла.
У ребёнка был большой рот, и Ниночке показалось, что губы у него синие, а ноздри вывернуты наружу. Лицо маленькое, сморщенное, но губы и ноздри мелькнули отчётливо, точно нарисованные.
Когда она пришла в себя и начала вспоминать лицо ребенка, она не могла дать себе отчёта: показалось ей сходство или было на самом деле. Успокаивала себя: конечно, показалось… Я так этого боялась, вот и почудилось… Разве у ребенка могут быть такие губы…
Бабушка стояла растерянная, испуганная. Ниночка заметила это и, не глядя на неё, сказала:
– Мне показалось… Теперь прошло… Я больше не буду так…
– Может быть, кормилицу лучше?
– Нет, я сама.
– Подумай, Ниночка.
– Сама.
Акушерка вернулась, услыхала, о чём говорят, и вмешалась:
– Лучше всего самой кормить. Я не понимаю, что за охота возиться с кормилицей? И расход, и неудобства. Ребёнок слабенький, мало ли что может случиться: а потом обвиняют медицину…