Мать
Шрифт:
– Ложись, Ниночка, – говорит бабушка, – так нельзя, надо и себе покой дать.
Ниночке хочется быть послушной. И ей кажется, что она стала вдруг маленькая-маленькая. Она идёт к постели. Бабушка укладывает её. И говорит что-то. Ниночка слушает её сквозь сон, не понимает слов, но ей делается от знакомого, ласкового голоса так хорошо, спокойно, как бывало в самом раннем детстве.
Проснулась Ниночка поздно. Комната полна была яркого солнечного света. Даже смотреть больно. Ниночка, в полусне, снова закрыла глаза. Но почувствовала то хорошее, детское
Коленька давно проснулся, и бабушка напоила его чаем: около него на столике стоит пустая чашка. Лицо у него очень бледное, но весёлое, и в глазах нет прежнего тяжёлого выражения.
Ниночка спрашивает его, как он спал, как чувствует себя. Не болит ли у него голова и грудь? А сама думает:
«Ему гораздо лучше сегодня. И никакой опасности нет. С чего это мне представилось ночью? Теперь начнёт выздоравливать… И всё будет по-прежнему…»
Коленька улыбается ей широкой улыбкой, которая на худом лице кажется ещё некрасивей, и говорит:
– Сегодня всё утро солнышко. Я давно не сплю. Мне в сад хочется, мамочка, – скоро можно будет?
– Скоро-скоро, потерпи немножко, – рассеянно успокаивает его Ниночка и продолжает думать:
«Неужели это я вчера за него так испугалась? Не ужели он дорог мне? Неужели я всё-таки его люблю? Почему же так пусто в душе?.. И никакого чувства там нет… совсем пусто…»
Ниночка отходит к окну. Рассеянно смотрит в сад: на дорожки, посыпанные жёлтым песком, на распускающуюся сирень, на пронизанные солнечными лучами, почти прозрачные молодые листья…
…Скоро с постели встанет. Начнет ходить. Разговаривать… Всё будет по-прежнему… Будем жить рядом, вместе… Противный такой!.. Да, да, противный. Это самое настоящее слово. Что есть, то и есть. Надо терпеть… Ну, а потом? Когда же конец будет? Когда вырастет?.. Нет, и тогда не конец… Всё теперешнее останется. Во мне останется… Разве в самом деле уехать. Убежать на край света?.. Нет, не убежишь, верно…
Солнце подымается всё выше и жжёт до боли сквозь стекла. Но Ниночке холодно: у неё зябнут руки и ноги.
Пришла бабушка. Лицо её так и сияет. И на мелких морщинках играет улыбка.
– Выспалась? – ласково говорит она. – Вот и в гимназии, бывало, так тебя не добудишься.
– Да, выспалась, – равнодушно говорит Ниночка. – Коле лекарство давали?
– Давали… – Бабушка с удивлением смотрит на неё и невольно у неё вырывается: – Ты что, Ниночка?
– Ничего.
Ниночка смотрит ей прямо в глаза спокойно и холодно.
– А я думала, нездоровится, – в замешательстве, точно оправдываясь, говорит бабушка: – ты бледная такая… и глаза нехорошие… Коленьке гораздо лучше сегодня, ты говорила с ним?
– Да. Говорила… Он, вероятно, скоро встанет. Напрасно я совсем тревогу сегодня ночью подняла. Только тебя зря напугала… Когда придёт доктор сегодня, ты мне скажи… я уйду: мне не хочется его сегодня видеть.
– Хорошо, скажу.
У бабушки лицо делается печальное,
Ниночка смотрит на неё и всё больше и больше отдаётся знакомому, холодному оцепенению.
…Все, значит, по-прежнему. Ну, и пусть, и пусть!.. Пока сил хватит – буду терпеть… А если не хватит, тогда что?.. Тогда, должно быть, конец…
VII
Через две недели Коля совершенно поправился. Трудно поверить было, что он недавно перенёс такую серьёзную болезнь: целые дни проводил в саду и на улице. Весеннее солнце обожгло его. Он загорел, огрубел и даже, казалось, вырос.
Ниночка избегала его. Она не могла слышать его голос без раздражения. У него появился необыкновенный аппетит, и она не могла спокойно смотреть за обедом на его здоровое, довольное лицо.
Коля стал отвыкать от неё. В присутствии её делался молчаливым. И всё чаще и чаще смотрел на нее исподлобья. Этот угрюмый взгляд особенно раздражал Ниночку, и она спешила уйти куда-нибудь…
Бабушка несколько раз осторожно заводила с ней речь об отъезде. С Коленькой теперь легко справляться, и Ниночка вполне могла бы отдохнуть. Надо пожить где-нибудь в другом месте, успокоиться, и тогда всё пройдёт.
Ниночка соглашалась, но уехать не могла: точно ждала чего-то. Это должно было чем-нибудь разрешиться. Это не могло так кончиться. Она знала наверное, что не могло, но боялась об этом думать и говорила бабушке:
– Да, надо будет собраться…
Когда приходил Коля, она с особенной силой чувствовала желание убежать, пожить одной. Но и ясней сознавала, что уехать сейчас не в состоянии. И ей хотелось сказать Коленьке что-нибудь обидное, жестокое, чтобы он перестал улыбаться, чтобы не смотрел на неё угрюмым взглядом, чтобы не было его, чтобы самую мысль о нём вырвать совсем прочь…
И однажды Ниночка не выдержала.
Коля прибежал из сада в шумном и возбуждённом настроении: в первый раз он играл «с большими мальчиками» «по-настоящему».
Лицо его разгоралось. И он, не замечая и не конфузясь Ниночки, громко рассказывал бабушке о новой игре.
Сели обедать. Коленька проголодался и ел с жадностью, отламывал большие куски чёрного хлеба, не переставая говорить и смеяться.
Ниночка смотрела на его большой рот, который он набивал хлебом, на растрёпанные рыжеватые волосы и вдруг почувствовала, что губы у неё дергаются.
«Надо уйти», – подумала Ниночка.
Но сил не хватило заставить себя встать. И она покатилась под гору…
– Я тебе советую играть в акулы, – тихо, но раздельно, сказала она.
Коля засмеялся, не переставая есть и посматривая то на бабушку, то на Ниночку.
– Как в акулы? – спросил он.
– Рот у тебя до ушей – вот и будешь играть в акулы.
Коленька потупился и стал есть медленней.
– Кушай, кушай, пошутила она, – сказала бабушка.
– Не пошутила, – упорно продолжала Ниночка, – разве ты не видишь, что у него рот, как у акулы? И глотает целыми кусками – совсем, как акула… Ты ведь не жуёшь, да?