Мать
Шрифт:
Но длилось это лишь какое-то мгновение, она тут же вернулась к действительности, и ей показалось, что Пауло уже возвратился, пока она недолго спала, и незаметно поднялся наверх.
В самом деле, среди разных шумов, вызываемых ветром, в доме слышны были чьи-то шаги — кто-то ходил наверху, потом спустился по лестнице, прошел по нижним комнаткам, вошел в кухню.
Ей показалось, что она снова видит сон. Низенький, толстый священник с темным, давно небритым лицом стоял перед ней и улыбался, глядя на нее. У него был почти беззубый рот, и те немногие зубы, что еще оставались, были черными от бесконечного
«Это ведь во сне», — подумала она, хотя тут же решила, что думает так для того, чтобы не бояться, и что на самом деле он стоит перед нею живой, а не снится.
— Садитесь, — сказала она, отодвигая свою скамейку, чтобы дать ему место перед камином. И он сел, приподняв свою сутану и приоткрыв свои выцветшие синие дырявые носки.
— Раз уж сидишь тут без дела, могла бы заштопать мне носки, Мария-Маддалена. Ни одна женщина больше не заботится обо мне, — просто сказал он.
И она подумала: «И это тот самый страшный священник! Сразу видно, что он снится мне». И попыталась пошутить:
— Если вы мертвы, зачем вам носки?
— А кто тебе сказал, что я мертв? Я очень даже жив-здоров и пришел сюда. И скоро прогоню твоего сына и тебя вместе с ним из моего дома. Для вас же хуже, раз вы решили приехать сюда. Лучше бы ты заставила своего сына заняться ремеслом отца. Но ты женщина тщеславная — ты захотела вернуться хозяйкой туда, где была служанкой. Теперь увидишь, много ли ты выгадала.
— Мы уедем, — смиренно и печально сказала она. — Я так хочу. Человек ты или призрак, наберись немного терпения, мы уедем.
— И куда же ты хочешь уехать? Здесь или в другом месте — какая разница? Послушай лучше человека, который разбирается в таких делах. Пусть твой Пауло не противится своей судьбе. Пусть познает женщину. Иначе с ним случится то, что произошло со мной. Пока я был молод, мне не нужны были ни женщины, ни другие удовольствия. Я тоже хотел попасть в рай и не замечал, что рай находится на земле. А когда заметил, было уже поздно — рука моя уже не дотягивалась до ветвей дерева, чтобы сорвать плоды, и колени мои уже не сгибались, чтобы я мог утолить жажду у фонтана. Тогда я начал пить вино, курить трубку, играть в карты с непутевыми парнями в селе. Непутевыми парнями — это вы их так называете. На самом деле — славные парни, которые радуются жизни как могут. В их компании хорошо, с ними радостно и весело, как с детьми на каникулах. Разница только в том, что каникулы у них — всегда. И поэтому они даже веселее и беззаботнее детей, которые понимают, что им нужно вернуться в школу.
Пока он говорил все это, мать думала: «Он говорит так, потому что хочет убедить меня, что я не должна мешать своему Пауло загубить свою душу. Он послан своим другом и хозяином — дьяволом. Надо быть осторожней».
И все-таки она слушала его охотно и почти соглашалась с ним. И думала, что, несмотря на все ее старания, Пауло тоже может загубить свою душу, устроить себе «каникулы», и материнское сердце уже искало ему оправдания.
— Может быть, вы и правы, — сказала она еще более покорно и печально, но теперь уже чуть-чуть с притворством. — Я простая, неграмотная женщина и ничего не понимаю.
— Бог создал нас для радости. Он вынуждает нас страдать в наказание за то, что мы не умеем радоваться жизни, вот это уж и в самом деле точно, дура ты несчастная. Бог создал мир со всей его красотой и потом подарил его людям, чтобы они радовались. И тем хуже для тех, кто этого не понимает. Впрочем, мне важно не переубедить тебя, как ты, наверное, думаешь. Мне важно прогнать вас подальше отсюда, тебя и твоего Пауло. Вам же хуже будет, если останетесь жить тут.
— Мы уедем, не сомневайтесь, мы скоро уедем. Это я вам могу обещать. Я только об этом и думаю.
— Ты говоришь так, потому что боишься меня. Только напрасно боишься. Ты думаешь, что это я держал твои ступни и спички не зажигались из-за меня. Может быть, и так, но это не значит, что я хочу навредить тебе и твоему Пауло. Я только хочу, чтобы вы уехали. Но, смотри, не сдержишь слова — пожалеешь. Тогда мы еще встретимся, и я припомню тебе этот разговор. А пока оставляю тебе свои носки, заштопай их.
— Хорошо, заштопаю.
— Ну а теперь закрой глаза, потому что я не хочу, чтобы ты смотрела на мои голые пятки. Ха-ха-ха! — засмеялся он, одной туфлей сбрасывая другую и наклоняясь, чтобы сиять носки. — Ни одна женщина еще не видела моего тела, сколько бы на меня ни клеветали. А ты слишком стара и безобразна, чтобы быть первой. Вот один носок, вот другой. Скоро вернусь за ними…
Она открыла глаза и вздрогнула. Она снова была в кухне, одна, и вокруг выл ветер.
— Господи, какие сны! — со вздохом прошептала она. И все же наклонилась поискать носки, потому что ей почудились легкие шаги удалявшегося призрака, который, однако, так и не вышел на улицу.
Когда, расставшись с женщиной, Пауло вновь оказался на лугу, ему тоже показалось, что ветер, словно какое-то живое двуликое существо, толкал его, обдавал холодом, охлаждая после пылких мечтаний, и облеплял, отчего Пауло с дрожью вспоминал женщину, прильнувшую к нему в любовном объятии.
За углом церкви ветер налетел на него с такой силой, что он вынужден был остановиться, низко опустить голову и придержать шляпу и плащ. У него перехватило дыхание, и голова закружилась точно так же, как у его матери, когда она поняла тогда, на склоне горы, что беременна.
Он тоже чувствовал — с отвращением и в то же время с наслаждением, — что в нем рождается в этот момент что-то ужасное и большое. Он впервые до конца осознал, что любит женщину плотской любовью и радуется этой своей любви!
Еще несколько часов назад он заблуждался, говоря себе и ей, что любит ее только платонически. Он соглашался, однако, что она первая обратила на него внимание. С первой же встречи она искала его взгляда своими глазами, молившими о помощи и любви.
И постепенно он уступил этой мольбе, позволил завладеть собой, повинуясь чувству жалости. Одиночество, тяготившее обоих, толкало их друг к другу.
Вслед за взглядами сблизились и сомкнулись их руки. И этой ночью они целовались. И тут кровь его, столько лет пребывавшая в покое, вспыхнула, словно охваченная пламенем: плоть, побежденная и в то же время побеждающая, уступала.