Матёрый
Шрифт:
– Вы… Вы это нарочно! – запальчиво выкрикнул Саня и даже притопнул ногой.
– Я в тебя водку вливал, м-м?
На это нечего было возразить. Передёрнувшись от негодования, Саня резко развернулся, собираясь идти куда попало, лишь бы подальше отсюда. Прежде чем он успел сделать хотя бы шаг, тяжёлая рука легла на его плечо. Он рванулся вперёд раз, другой… Безрезультатно. Громовская ладонь держалась на плече прочно, как намертво пришитый эполет. Избавиться от этой хватки можно было только вместе с кожей.
– Отпустите меня! – затравленно
– Отпустите!
– Погоди. – Громов тоже говорил тихо, но от этого голос его не звучал менее властно.
Обернувшись, Саня наткнулся на его взгляд и опешил: выражение светло-серых глаз нисколько не соответствовало резкому тону их обладателя. Глаза мягко укоряли Саню за горячность. А ещё – просили остаться и выслушать.
– Погоди, – повторил Громов уже без нажима. – Думаю, тебе будет интересно взглянуть. – Она трудом извлёк из кармана мокрых джинсов какой-то маленький бумажный прямоугольник и протянул его Сане.
Это была цветная фотография, одна из тех, которые штампуются для документов. Со снимка на Саню высокомерно смотрел видный черноволосый парень. Вскинутая голова, нарочито выпяченный подбородок. Весь из себя крутой – и подбородок, и парень. Саня сразу догадался, кто изображён на портрете. Старательно изорвал фотографию на мелкие клочки, бросил их на землю и поинтересовался, не поднимая глаз.
– Как он?..
Слово «умер» не было произнесено вслух, однако зависло в воздухе.
– Плохо. Трудно. – Понимая Санины чувства, Громов прибег к той же тактике недомолвок.
– Он понял, за что? – глухо спросил Саня, продолжая смотреть на обрывки фотографии с таким выражением лица, словно созерцал прах покойника у своих ног.
– У него было достаточно времени хорошенько обо всем подумать, – уклончиво ответил Громов и зашагал в направлении дома, пресекая все дальнейшие вопросы.
Но Саня больше ничего не спрашивал. Плёлся следом, приотстав на пару шагов, как приблудный пёс. Маленький щенок, увязавшийся за матёрым волкодавом.
Когда миновали сомкнутые створки ворот и свернули вправо, Громов, не слыша больше шагов за своей спиной, недоуменно обернулся.
– Я тут побуду, – угрюмо сказал Саня. Вся его тщедушная фигурка выражала непреклонное упрямство.
Громов оценил его позу и не стал возражать. Только уточнил на всякий случай:
– В воду больше не полезешь?
– Нет, я предпочитаю сидеть на берегу, – язвительно ответил Саня. – Но один. Понимаете? Один!
– Я понимаю, – спокойно сказал Громов. – Скоро я избавлю тебя от своего общества. Мы уезжаем. Здесь больше нечего делать. Можем отправляться хоть сейчас.
– Завтра, – покачал головой Саня.
Громов пожал плечами и пошёл своей дорогой с таким видом, словно для него не существовало никакой разницы между прошлым, будущим и настоящим. ***
Проводив его взглядом, Саня проворно вернулся к воротам и приник к щели, жадно вглядываясь
Ходячие шкафы, прикидывающиеся людьми.
– Не просекаю я ситуевину, – жаловался один из них, прихлёбывая из баночки что-то газированное. – Ни пацанов, ни Эрика…
– А на хрена они тебе сдались? – резонно возразил один из собеседников. – Жратвы валом, пойло есть. Чего тебе ещё надо?
«А ведь ничего, – подумал Саня с ненавистью. – Им лишь бы брюхо набить. Ишь, вымахали!
Собственный невзрачный рост придавал Саниной ненависти особую остроту. Он стиснул зубы так сильно, что ощутил во рту вкус крови, выступившей из дёсен.
– Конкретика мне нужна. – Недовольный амбал многозначительно поднял палец. – Во всем должна быть конкретика, я так понимаю.
Во время памятного ночного визита эти скоты тоже хотели все конкретизировать, вспомнил Саня. С этого все началось, с появления амбалов. Выстрел их главаря положил истории конец. Теперь Ксюха заколочена в сосновый ящик, а земля над ней присыпана седым пеплом.
Дело шло к вечеру, солнце мало-помалу сдавало позиции, и у амбалов прорезался аппетит. Взяв в руки по длинному батону и по палке копчёной колбасы, они приступили к незатейливой трапезе, запивая еду минералкой из пластиковых баллонов. Между делом они выкидывали игральные кости, неспешно передвигая по доске шашечки нардов. Казалось, амбалы готовы провести за этим занятием всю оставшуюся жизнь, но появление на площадке новых персонажей заставило могучую кучку отвлечься.
Их было двое. Впереди выступал толстяк в цветастой панамке. На его торсе имелся намёк на две бабские грудки, но зато он был весь покрыт мужественной сивой порослью. Издали можно было вообразить, что толстяк обрядился в телесного цвета мохеровый свитер с густым начёсом. Будь это действительно так, он уже скончался бы от теплового удара. Но и раздевшись по пояс, толстяк явно исстрадался от духоты и жажды, а потому толкал перед собой тачку с мятым алюминиевым бидоном, который намеревался наполнить холодной водой из колонки.
Его спутник, бородатый мужчина с головой, по-пиратски обвязанной косынкой, нёс в руках пустые пластмассовые ведра. Очки на его облупленном носу сидели как влитые, потому что держались не на дужках, а на резинке, извлечённой, скорее всего, из старых трусов. Его наряд довершали байковые штаны, которые на заре перестройки выдавались спекулянтами за джинсы-варенки и распространились в народе под ласковым названием «Мальвины». Судя по интеллигентному лицу, очкарик в те славные времена трудился в каком-нибудь НИИ и был безмерно счастлив, что ему даровали возможность одеваться у кооператоров, смотреть прямые трансляции депутатских разборок и тратить треть зарплаты на демократическую прессу.