Матильда
Шрифт:
14
Через несколько секунд, показавшихся мне вечностью, за время которой я успела обработать картинку: damned, [18] проклятье, опять неудача, он некрасивый, толстый, у него торчит вихор, одет как пентюх, побрился прямо перед встречей, дважды при этом порезавшись, грызет ногти, от него непонятный запах, и я не вижу своей сумки, — он наконец открыл глаза.
Он смерил меня очень странным взглядом. Словно держал на мушке или же втайне бросал мне вызов. Он провел пальцем по веку, снял ресничку и снова
18
Здесь: черт возьми (англ.)
О черт, подумала я, мало того, что он урод, так он еще и напился. Или же обкурился. Да, да, конечно, да у этого кретина, у него же вся Ямайка в крови…
Я незаметно чуточку передвинулась, чтобы посмотреть, нет ли у него под ногами моей сумки, готовая схватить ее и бежать, оставив его наедине с его тихими радостями составителей гербариев. Увы, нет, под столом моему взору предстала лишь пара ужасных ботинок. Такие черные тупоносые башмаки первого образца жандармского обмундирования и в придачу к ним белые теннисные носки с полоской — в общем, аминь.
Ох, девочка моя…
Как же ты могла так низко пасть?
Так, ладно, не буду же я вот так вот на него смотреть, пока он дрыхнет, и считать его шрамы. Я повернулась обратно и снова открыла книгу, ожидая, пока виновник этого… как я там говорила? свидания? «нечаянного»? «с неба на меня свалившегося»? не соизволит вспомнить обо мне.
Прошло десять минут, я не продвинулась ни на строчку.
Я была вне себя. И что я здесь делала? Кого это я ждала? И кто это так откровенно надо мной издевался?
Я закрыла книгу, взяла цветы и собралась уходить.
— Матильда?
Потом отчетливее:
— Матильда Эдме Рене Франсуаза?
Я навострила ухо и приподняла бровь.
— Девочки, хотите что-нибудь выпить?
Да уж, везет как утопленнице: он еще и юморист.
Ладно, это как минимум означает, что у него есть мое удостоверение личности, хоть что-то.
Увидев мои колебания, он немного расстегнул молнию своей куртки так, что я увидела свою сумку у него на груди. На том он и остановился, положил руки на стол, посмотрел на них, поднял голову, взглянул мне прямо в глаза:
— Простите… Очень рано встал. Вы идете?
15
Я села напротив него.
Некоторое время мы с ним поиграли в гляделки — кто кого, довольно долго, но потом я проиграла. Я спросила его:
— Вы в пятницу тоже сидели здесь?
— Да.
— Тоже спали?
— Нет.
— Я вас разбудила?
— Это мне цветы? Как мило.
Он взял у меня из рук цветы и протянул взамен мою сумку.
Она была теплая. Я прижала ее к себе и… и жизнь вернулась.
Интуитивно, по весу сумки, по тому, что он был некрасив, и по тому, как улыбался, по его порезу, запекшейся запятой видневшемуся у него под правым ухом, по его дешевым шуточкам и тому, как он вежливо прикрывает рот рукой, пряча свою зевоту, я точно знала, что он ничего у меня
— Так что вы будете пить?
Он сделал заказ, и мы снова принялись недоверчиво изучать друг друга.
В духе первого знакомства двух целомудренных мормонов это было горячо. Некоторое время спустя я все же попыталась продолжить разговор, спросив его слегка придурковатым тоном:
— А вас и правда зовут Ромео?
— Нет.
— А?
— Меня зовут Жан-Батист.
— А…
— Вы разочарованы?
— Уф… нет.
Да уж, прямо-таки конкурс по риторике…
Я вспоминала знакомые мне живописные работы, изображающие святого Жан-Батиста, [19] вернее его голову на серебряном блюде, и видела там его. Оставалось только засунуть ему по веточке петрушки в каждую ноздрю.
Хихикая про себя, я, пусть и не слишком быстро, все же взяла себя в руки. Меня задело то, что столь заурядный молодой человек может настолько вывести меня из себя.
— Вы так радуетесь, потому что сумку нашли?
— Да, — улыбнулась я.
19
Святой Жан-Батист: так во Франции называют Иоанна Крестителя. (Прим. переводчика.)
Принесли наши напитки: мне чай (мои добрые намерения), а ему двойной эспрессо, в который он старательно положил два или три кусочка сахара. Или даже четыре.
— Восстанавливаете силы?
— Да.
Мы снова замолчали, попивая свои чай-кофе.
Он смотрел на меня.
Он смотрел на меня так, что становилось неловко.
— Я вам кого-то напоминаю?
— Да.
О’кей…
Ух… Непростым оно оказалось, наше дело… А мне абсолютно не хотелось поддерживать с ним разговор. Мне было не по себе, мне казалось, что он заучивает меня наизусть, и из-за этого неуместного прилежания он выглядел как идиот. Кстати, до такой степени, что я даже, помнится, подумала, не впрямь ли он немножечко ку-ку. В смысле — заторможенный слегка, словно недоношенный. У него был чуточку приоткрыт рот, и я с ужасом ждала момента, когда оттуда потечет слюна.
Бог свидетель, я все-таки пыталась: воздух сегодня свеж, Париж — большой город, туристы повсюду, голуби летают, ну и какие-то еще вступления в том же духе, достаточно мощные, но он меня не слушал. Он снова погрузился в экстатическое блаженство, и я почувствовала себя чем-то навроде лурдского грота, только без Мадонны и четок.
Ну вот, и зачем только обновила свое красивое белье, спрашивается…
Не знаю, что вывело его из оцепенения, но в какой-то момент он вдруг фыркнул, посмотрел на часы и принялся искать свой бумажник: