Маяк

Джеймс Филлис Дороти

Дэн не возвращался. Кейт и Бентон поднялись со своих мест, и Кейт подошла к стеллажу.

— Это, вероятно, книги его матери, — сказала она, — в основном любовные романы. Но есть и одна книга Натана Оливера — «Пески Трувиля». Похоже, ее читали, но не так уж часто.

— Заглавие звучит как название блокбастера, — откликнулся Бентон. — Необычно для Оливера. — Он стоял у камина, разглядывая фарфоровые фигурки. — А эти-то наверняка принадлежали матери, так почему они все еще здесь? Они должны были стать первыми кандидатами на поездку в благотворительную лавку в Ньюки, если только Пэджетт не хранит их из сентиментальных соображений.

Кейт подошла к нему поближе.

— И правда, можно

было бы подумать, что они первыми отправятся за борт.

Бентон задумчиво поворачивал в руке одну из фигурок — даму в кринолине и шляпе, украшенной многочисленными лентами. Дама томно пропалывала садовую дорожку изящной мотыгой.

— Вряд ли подходящий наряд для такой работы, правда? — спросила Кейт. — Эти туфельки и пяти минут не продержатся за пределами спальни, а шляпу сдует первым порывом ветра. А что вас заинтересовало?

— Думаю, самый обычный вопрос, — ответил Бентон. — Почему я с презрением отношусь к таким вещам? Не похоже ли это на культурный снобизм? Я вот что имею в виду: не потому ли я презираю эти вещи, что меня научили так судить о культурных ценностях? В конце концов, ведь эта фигурка хорошо сделана. Она сентиментальна, но существуют и настоящие произведения искусства, которые тоже можно назвать сентиментальными.

— Какие произведения искусства?

— Ну Ватто, например. «Лавка древностей», если подумать о литературе.

— Лучше поставьте-ка ее на место, — посоветовала Кейт. — А то еще сломаете. Но вы правы насчет культурного снобизма.

Бентон поставил фигурку, и они вернулись за стол. Дверь открылась, в гостиную вошел Пэджетт. Он сел напротив них и сказал:

— Мне очень жаль, что я задержал вас. Это из колледжа звонили. Я пытаюсь уговорить их принять меня пораньше. Конечно, учебный год уже начался, но только что, они могли бы принять меня в виде исключения. Но я думаю, это зависит от того, как долго вы предполагаете здесь пробыть.

Бентон знал: Кейт могла бы объяснить Пэджетту, что полиция пока не имеет права задерживать его на острове, однако она этого не сделала.

— Вам надо будет поговорить об этом с коммандером Дэлглишем, — посоветовала она. — Ведь понятно, что если нам пришлось бы опрашивать вас в Лондоне, а возможно, и в колледже, это было бы гораздо неудобнее для вас, да и для них тоже, чем разговаривать с нами здесь, на острове.

На взгляд Бентона, это было сказано не очень искренне, но, по-видимому, оправданно. Они снова расспросили Дэна о том, что произошло после того, как был обнаружен труп Оливера, и его рассказ полностью совпал с тем, что говорили им Мэйкрофт и Стейвли. Он помог Джаго снять веревку с шеи Оливера и слышал, как Мэйкрофт велел Джаго повесить ее обратно на крюк, но после этого ее не видел и до нее не дотрагивался. Он не имел ни малейшего представления о том, кто снова входил в башню маяка — если вообще кто-то туда входил.

Под конец Кейт сказала:

— Нам известно, что мистер Оливер рассердился на вас за то, что вы уронили за борт пробирки с образцами его крови для анализа. Кроме того, нам говорили, что он вообще относился к вам критически. Это правда?

— Все, что я для него делал, всегда было не так. Конечно, мы не так уж часто с ним общались. Нам ведь не полагается разговаривать с гостями, если только они сами того не пожелают. А он тоже был гость, хоть и вел себя так, будто он здешний житель и по какому-то особому праву на острове находится. Но если он со мной заговаривал, то обычно для того, чтобы жалобу высказать. Иногда он сам или мисс Оливер были недовольны продуктами, которые я им привозил, или он утверждал, что я неправильно заказ выполнил. Я чувствовал, что он просто меня недолюбливает. Он такой человек… Он был таким человеком, которому обязательно надо

к кому-то придираться. Только я его не убивал. Я даже животное не мог бы убить, не то что человека. Я знаю, некоторые на острове хотели бы, чтобы виновным оказался я, потому что я тут так и не прижился: они это имеют в виду, когда говорят, что я не островной житель. А я и не хотел никогда им быть. Я сюда приехал потому, что моя мать так решила, и рад буду уехать, начать новую жизнь, получить квалификацию и настоящую работу. Я лучшего заслуживаю, чем всякую случайную работу выполнять.

Эта смесь жалости к самому себе и агрессивности выглядела весьма непривлекательно. Бентону пришлось себе напомнить, что это все-таки не делает Пэджетта убийцей. Он спросил:

— А вы больше ничего не хотите нам сказать?

Пэджетт некоторое время рассматривал поверхность стола, потом произнес:

— Еще только про дым.

— Какой дым?

— Ну, наверно, кто-то в Перегрин-коттедже рано встал и за дела принялся. Камин разжег. Я в спальне был, в окно выглянул и увидел дым.

Голос Кейт звучал предельно сдержанно:

— В какое время это было? Поточнее, пожалуйста.

— Это было вскоре после того, как я вернулся. Во всяком случае, еще до восьми. Я это знаю потому, что обычно слушаю восьмичасовые новости, если успеваю домой вернуться.

— Почему же вы раньше об этом не упоминали?

— То есть когда мы все в библиотеке собрались? Мне это не казалось таким уж важным. Я подумал, это меня дураком выставит. То есть я хочу сказать, а почему бы мисс Оливер и не разжечь камин?

Пора было заканчивать опрос и возвращаться в коттедж «Тюлень» — доложить Дэлглишу о результатах. Некоторое время они молча шли рядом, потом Кейт сказала:

— Не думаю, что кто-то рассказал ему про то, что верстку сожгли. Надо будет это проверить. Но интересно, почему никто этого не сделал? Скорее всего он прав — они не считают его своим, не считают островным жителем. И ему никогда ничего не говорят, потому что он не стал одним из них. Однако если Пэджетт действительно видел дым, идущий из трубы Перегрин-коттеджа незадолго до восьми, тогда он вне подозрений.

7

В понедельник, после завтрака, Дэлглиш позвонил в Маррелет-коттедж и сказал Марку Йелланду, что хотел бы его видеть. Йелланд ответил, что собирается выйти на прогулку, но если особой срочности нет, то он зайдет в коттедж «Тюлень» примерно в полдень. Дэлглиш предполагал, что сам пойдет в Маррелет-коттедж, но решил, что поскольку Йелланд явно не желал, чтобы нарушали его уединение, нет смысла настаивать. Адам провел беспокойную ночь, то сбрасывая с себя одеяло из-за неприятной жары, то, час спустя, просыпаясь от того, что дрожит от холода. Утром он проспал и, когда наконец, чуть после восьми, проснулся, почувствовал, что начинает болеть голова, а руки и ноги наливаются тяжестью. Как многие здоровые люди, он относился к болезни как к личному оскорблению, наилучший способ борьбы с которым — отказ принять болезнь как данность. Не могло быть ничего такого, с чем не справилась бы хорошая прогулка на свежем воздухе. Но в это утро он не жалел, что уступил возможность совершить такую прогулку доктору Йелланду.

Йелланд явился своевременно. На нем были прочные ботинки на толстой подошве, джинсы и хлопчатобумажная куртка, а в руке он нес рюкзак. Дэлглиш не стал извиняться за то, что нарушил его утренние планы: это не было бы ни необходимо, ни оправданно. Дверь коттеджа он оставил открытой, впустив внутрь поток солнечного света. Йелланд водрузил рюкзак на стол, но садиться не стал.

Без всяких предисловий Дэлглиш сказал:

— В субботу утром кто-то сжег верстку нового романа Оливера. Я должен спросить вас: это сделали вы?