Меч Севера
Шрифт:
— Ты ранен, — сказала она, указывая на его ногу. Та кровоточила над голенью, где его, должно быть, достал язык демона. — Я могу перевязать ее, — добавила она робко.
— Это всего лишь царапина, — ответил Кейн, хотя теперь, после ее замечания, рана стала неимоверно саднить.
Третья женщина довольно громко откашлялась.
— Мы с Лелланой проводим вас в дом и перевяжем раны. Мэй, тебе следует навести здесь порядок. Запах привлечет волков, если мы будем неосторожны.
Младшая кивнула. Затем она заметила тело пса и вскрикнула. Подбежав к мертвому животному, она обхватила его руками,
— Раффлз, — рыдая, проговорила она.
— Это всего лишь собака, — сказала та, что постарше. — Ты нас удивляешь. Тебе шестнадцать, Мэй, ты уже не ребенок.
— Мама принесла Раффлза домой, когда он был еще щенком. Он — среди того немногого, что от нее осталось.
Кейн поколебался в нерешительности. Затем он подошел к девочке и безжизненному животному, которое она сжимала в руках.
— В детстве у меня был пес, — отважился начать он. — Я его очень любил. Очень тосковал, когда он умер. — Говоря это, он чувствовал себя глупо и был уверен, что сделает только хуже, что бы ни сказал. Он всегда чувствовал себя неловко с женщинами.
Но девочка подняла на него глаза, перестав плакать. И его снова поразила ее красота.
— Я вот что тебе скажу, — продолжил Кейн. — Давай пойдем в дом и поедим. Поздороваемся с твоим отцом. А потом я помогу тебе очистить поля, и мы вдвоем сможем похоронить Раффлза. — Он протянул ей руку. Девочка взяла его за руку. Кейн ощутил ладонью нежность ее кожи. — Как тебя зовут? — спросил он, помогая ей подняться на ноги.
— Сестра и кузина зовут меня Мэй, — робко ответила она. — Но мое настоящее имя — Мхайра.
КРОВАВАЯ МАГИЯ
Бродар Кейн отпил еще глоток из бокала с вином и уставился в огонь, освещавший большой зал в башне некроманта. Языки пламени порождали пляску теней на старинных гобеленах, висевших на стенах. С них взирали на Хранителей давно почившие короли Андарра с лицами, почти столь же суровыми, как и лицо Джерека.
Волк не отходил от камина, храня при этом молчание, с тех пор как они расселись. Похоже, с его точки зрения, приглашение на обед к некроманту, где гостей обслуживает толпа ухмыляющихся скелетов, не относилось к числу тем, достойных обсуждения. Ведь у него был серьезный повод для беспокойства — судьба его сапог. Каждые несколько минут он менял местами сапоги у огня, медленно высушивая свою драгоценную обувь с такой же заботой, какую проявляет мать к новорожденному младенцу.
— Еще вина? — спросил Назала.
Подняв руку, южанин сделал знак слугам. Кейн услышал, как за спиной задребезжали кости, а затем над его плечом появилась рука скелета, сжимающая бутылку красного вина, которое стоило, наверное, целое состояние. Старый воин испытывал сильное искушение: вино было на вкус сладким и фруктовым, и впервые за много недель его губы ощутили что–то помимо воды. Тем не менее он счел, что, каким бы ни было дело, которое собирался обсудить чародей, лучше будет приступить к этому с ясной головой. И в любом случае Брик, казалось, преисполнился решимости выпить вина за двоих. Кейн нахмурился, когда мальчишка осушил очередной стакан. Лицо его раскраснелось, веснушчатые щеки были уже почти того же цвета, что и волосы.
— Я не буду, — проворчал Кейн.
Назала сделал
Некромант сел в свое кресло и скрестил руки на коленях. Его струящаяся черная мантия сползла на пол из деревянных панелей под большим столом темного дерева, подобно савану.
— Двадцать шесть лет, — задумчиво произнес южанин. — А ты говоришь об этой женщине с горячностью новобрачного.
— Она — единственная женщина, которую я любил, — ответил Кейн. — Я не знал, что могу так любить, пока не встретил ее. Мы поженились на следующий год. Не сказал бы, что когда- либо предвидел это. Но я не стал бы ничего менять.
— Тогда ты просто жил недостаточно долго. Некогда я любил свою сестру–близнеца Шару всем своим существом. А теперь? Я похоронил бы ее заживо! Насладился бы каждым ее криком, а потом набил бы ей рот землей и оставил на пир червям.
Тут встрял Брик, который уже явно перебрал:
— Ты, наверно, испытываешь к ней настоящую ненависть. У меня не было ни брата, ни сестры, но я не могу себе представить, как можно их так ненавидеть.
Назала скорбно вздохнул. Его возраст трудно было определить. Хотя на лице южанина было меньше морщин, чем у Кейна, его глаза говорили о другом. Усталые и налитые кровью, они принадлежали утомленному жизнью человеку, который видел слишком много зла в мире. Видел и, может быть, делал.
— Любовь и ненависть — две стороны одной и той же монеты. Ты должен понять, дитя, мы делили все между собой, Шара и я, — до той минуты, как она предала меня, и мое сердце умерло и окаменело. После веков безоговорочной любви я ощущал себя пустым, как могила. Ненависть — это все, что у меня осталось.
Кейн приподнял бровь.
— Должно быть, я ослышался, но ты только что сказал веков?
Назала кивнул.
— Моя сестра–близнец и я родились в Сияющем городе далеко на юге. Это было почти четыреста лет назад, когда магические бури, начавшиеся во время Войны с Богами, все еще опустошали эти северные земли.
Кейн моргнул, с трудом веря услышанному. Заявление некроманта казалось невероятным, но выражение его лица намекало, что он абсолютно серьезен.
— Как вам двоим удавалось так долго избегать смерти? Я думал, только лорды–маги живут вечно.
— Не только нам двоим, — ответил Назала рассеянно, вспоминая давние события. — Нас было восемь. Каждый из нас был лучшим в одной из восьми школ магии — или, по крайней мере, общеизвестных восьми школ. Наш учитель познакомил нас с тайной девятой школой. Запрещенной школой могущества, обретаемого через боль и жертвоприношение.
— Не нравится мне, как это звучит, — осторожно заметил Кейн.
— Именно страх перед девятой школой обрушил гнев Конгрегации на обладавших этим даром, — продолжил Назала. — Из тех членов Альянса, кто в конце концов стал лордами–магами, только наш учитель принес клятву никогда больше не заниматься кровавой магией. И мы, дав кровавую клятву, обошли весь континент, действуя по его приказу. И взамен он вознаградил нас знанием, которого мы так жаждали. — Чародей покачал головой и сжал подлокотники своего кресла. — Мы занимались дурными делами, моя сестра–близнец и я. Ужасными делами. Ради власти. Ради вечной жизни.