Меченый
Шрифт:
– Что-то не так? – увидев, как изменился мой взгляд, испуганно спросила баронесса. Потом оглядела свою рубашку, заметила, как топорщится мокрая ткань на сжавшихся от холода сосках, зарделась и, прикрыв рукой грудь, вскочила на ноги: – Ты… Ты…
Пожав плечами, я уткнулся взглядом в огонь, а через пару мгновений снова уставился на баронессу. На этот раз – с удивлением: вместо того, чтобы продолжить возмущенную тираду и обозвать меня похотливым животным или еще чем-нибудь в этом роде, леди Мэйнария вдруг вздохнула и
– Прости… Мне показалось, что… Ну… Просто у тебя был такой взгляд, как будто…
Я не поверил своим ушам: передо мной извинялась целая баронесса! Причем извинялась не просто так, а искренне!
В общем, промолчать у меня не получилось:
– Ничего…
Всю дорогу до охотничьего домика леди Мэйнария молчала. И во время ужина – тоже. А после него, забравшись на свое ложе и дождавшись, пока я потушу лучину, неожиданно заговорила:
– Кром?
– Да, ваша милость?
– Тогда, в Атерне… Я слышала звуки боя. Это были люди графа Варлана?
Я перевернулся на бок, вгляделся в темноту и зачем-то кивнул:
– Угу…
– Значит, замок они захватили?
– Угу…
– Их было много?
– Угу…
Баронесса помолчала несколько минут, а потом еле слышно прошептала:
– Как ты думаешь, что с моей мамой и братом?
Я вспомнил разговор, услышанный на лестнице, потом словно воочию увидел окровавленное детское тело, лежащее поперек кровати в покоях барона Волода, и угрюмо вздохнул.
Услышав вздох, леди Мэйнария тихонько всхлипнула, помолчала минуты две и… все-таки уточнила:
– Ты так думаешь или… знаешь?
Я зажмурился… и услышал, как скрипнуло ее ложе. А потом – и шорох босых ног по полу.
Девушка остановилась рядом с моей лавкой и умоляюще выдохнула:
– Кром! Ну, пожалуйста… Я должна знать!
Странно, но в ее мольбе мне вдруг почудились стальные нотки!
«Белая кровь…» – подумал я. И, немного подумав, решил, что она действительно имеет право знать, что стало с ее родными: – Ваш брат погиб… Точно… Я видел тело в его покоях…
– А мама?
– На четвертый этаж я не поднимался, но слышал… разговоры…
Через некоторое время баронесса догадалась:
– Ссильничали?
Я еле слышно вздохнул, услышав, как скрипят зубы ее милости. И почему-то почувствовал себя виноватым.
Ее милость молчала целую вечность. А потом горячечно зашептала:
– Кром! Скажи, ты убил хоть одного из них?
– Угу…
– Слава Вседержи… – начала было она и прервалась на полуслове. Потом мою руку обожгло ее прикосновение:
– Кром?
– Да, ваша милость?
– Ты спас мне жизнь… Но… почему мне?
– Кро-о-ом? – в голосе Элларии звучала самая настоящая вина, и я мгновенно проснулся.
– Да, Ларка?
–
Я приподнялся на локте и непонимающе вытаращил глаза:
– Что «мне»?
Сестричка подняла руку и продемонстрировала мне мой вчерашний подарок:
– Варежки…
– А кому? – удивился я.
– Маме… Сатии… Кому-нибудь еще…
Я понизил голос:
– Мама уже давно не встает. Сатия мне просто нравится. А тебя я люблю! Больше всего на свете.
– Я тебя тоже люблю, – выдохнула сестричка и улыбнулась. Так ласково, что у меня на глаза навернулись слезы.
– Кро-о-ом? Почему мне?
Что я должен был ей сказать? Что она – тень Элларии? Ожившее воспоминание? Или подарок Двуликого к концу моего Пути?
– Ваша милость, давайте спать: утром мы идем в Аверон…
Запалив лучину, я закрепил ее в светце, повернулся к ложу леди Мэйнарии и мысленно вздохнул: судя по еще не подсохшим пятнам от слез на плаще, она проплакала всю ночь. И забылась сном перед самым рассветом.
Решив дать ей поспать еще немного, я сходил до ветру, потом оделся, разжег огонь в очаге, поджарил остатки мяса и принялся разбираться с боевыми трофеями. Пытаясь понять, что из награбленного лесовиками может пригодиться в дороге, а что надо будет оставить в домике в подарок тем, кто посетит его после нас.
Отложил в сторону деньги, десяток колец с драгоценными камнями и без гербов и пяток ожерелий. Потом посмотрел на камзол баронессы и, подумав, добавил к куче пару массивных золотых кубков и кинжал с огромным рубином вместо навершия: появляться в столице в таком виде, да еще и пешком, ее милости явно не стоило. А кони и наряды для белыхстоили бешеных денег.
Потом мне на глаза попался массивный серебряный гребень с рукоятью в виде танцующего журавля, и я тоже отложил его в сторону: выходя из домика, леди Мэйнарии стоило причесаться.
Когда я закончил разбираться с трофеями и начал забрасывать все ненужное обратно в мешки, ее милость, наконец, открыла глаза и, наткнувшись взглядом на меня, почему-то покраснела! Густо-густо. Так, как будто я застал ее во время переодевания.
Причины ее смущения я не понял. Но сделал вид, что не заметил. И склонил голову в приветствии.
– Доброе утро, – ответила она, откинула в сторону плащ, посмотрела на щелочку над дверью, в которую пробивался солнечный луч, и вопросительно приподняла бровь: – Ты ж говорил, что надо выйти на рассвете?