Меделень
Шрифт:
– А я не хочу.
– Почему, Ольгуца?
– Так... Не знаю...
– Хочешь конфет?
– Merci... Папа, а почему ты не куришь? Потому что я здесь?
– Нет, Ольгуца. Я совсем забыл... А ты хочешь, чтобы я курил?
– Да, папа. Тебе идет, когда ты куришь.
Господин Деляну повертел в руках папиросу, вставленную в мундштук. Ольгуца зажгла спичку и осторожно поднесла огонек.
– Фууу! Папа, а почему трубка красивее мундштука?
– Потому что тебе так нравится.
– Ээ,
– Нравится.
– Тогда почему ты не куришь трубку?
– Я привык к мундштуку... и это плохо! Трубкой только попыхиваешь; не втягиваешь дым, как это делаю я, - с нескрываемым удовольствием признался господин Деляну.
– А трубка у тебя все еще есть?
– Конечно. Их у меня несколько.
– И что же ты с ними делаешь?
– Храню понапрасну.
– Понапрасну?
– Иногда дарю их кому-нибудь из друзей.
– Папа, ты меня любишь?
– Не-ет.
– Любишь.
– Ну, как тебе угодно!
– Папа, а ты любишь меня больше, чем своих друзей?
– Еще бы!
– Тогда подари мне трубку.
– Трубку?
– Если ты меня любишь!
– А зачем тебе трубка?
– Просто так... для красоты.
– Хорошо, Ольгуца... Вот, смотри... Выбирай себе трубку по своему вкусу.
Он выдвинул ящик, до отказа набитый всякими принадлежностями для курения.
– Вот, Ольгуца, красивая и маленькая трубка из морской пены. Как раз для тебя. Нравится тебе?
– Нравится, папа. Но я хочу большую.
– Тогда выбери себе большую!
– Можно эту, папа? - спросила Ольгуца, кладя руку на самую большую трубку.
– Конечно, можно! Мне подарил ее один француз, который занимался в Яссах настройкой роялей... Он умер, бедняга! Прекрасный был человек!.. Замечательная трубка.
– Тогда я возьму эту. Merci, папа. Я буду помнить!
– Какие глупости! Они все твои. Ты ведь знаешь, папа отдаст тебе все на свете!
Ольгуца погладила ему лоб и волосы.
– Какие у тебя красивые волосы, папа! Прямо как шелк!.. Ну, я пойду.
– Послушай, Ольгуца, поедешь вместе с папой в лес? Возьмем и Дэнуца; может быть, и мама согласится поехать с нами. Мы поедем в шарабане.
Ольгуца потерла лоб.
– В другой раз, папа. Сегодня я иду в гости к деду Георге вместе с Моникой... Знаешь, он нас пригласил, - потупилась она.
Господин Деляну пригладил усы... окинул взглядом Ольгуцу... и снова выдвинул ящик с трубками.
– Ольгуца, возьми еще одну трубку: пусть у тебя тоже будет.
Ольгуца с улыбкой взглянула на его лоб.
– Папа, ты умница! Merci. Мне не нужна трубка.
После ухода Ольгуцы господин Деляну обхватил руками лоб и долго, со стесненным сердцем, думал о своей дочери, мысленно следуя за нею во времени...
"Как подумаешь, что
* * *
Моника, одетая в черное свое платье, тихо вышла из гостиной и последовала за госпожой Деляну в ее спальню. Она едва сдерживала радость.
Из спальни она вышла первая, и на ней было синее платье. Та Моника, которая вошла в спальню, и та, которая оттуда вышла, были совершенно разными существами. Прежняя Моника, вместе со своим черным платьем, осталась в шкафу на вешалке. Моника сменила не платье, а время года. Даже глаза и волосы блестели у нее по-иному.
Когда небо синее, все прозрачные озера тоже непременно должны быть синими. Солнце мешает этому: солнце со своими косматыми лучами.
Волосы Моники, заплетенные в косы, лежали у нее на спине. Моника была одета в синее полотняное платье с открытой шеей - открытой ровно настолько, чтобы оставаться ребенком и в то же время быть привлекательной барышней.
Платье не доходило до колен, - госпожа Деляну не любила шить на вырост, она всегда стремилась к тому, чтобы одежда соответствовала возрасту, - ведь колени у детей столь же искренни, что и их лицо, и всегда бывают красивыми и живыми.
Точно так же был одет и Дэнуц... Он рос быстро. Поэтому госпоже Деляну всегда хватало работы, но зато у ее детей была одежда, соответствующая не только их возрасту, но и каждому времени года. Несмотря на это, в шкафах никогда не было ни тесных курточек, ни ставших короткими платьев. Курточки и платья, из которых вырастали ее дети, носили другие мальчики и девочки.
Моника не принадлежала к числу других детей. Моника пользовалась теми же правами, что и Ольгуца. Поэтому синее платье впервые появилось в той же роще, в которой в начале каникул промелькнула тень черного платья.
– Моника, посмотри на себя в зеркало, - сказала госпожа Деляну на вернисаже синего платья, поднимая штору в окне гостиной.
Полуденное солнце позолотило отражение весеннего утра в зеркале. Моника опустила глаза.
– Tante Алис, а это не грешно? - Внезапный страх омрачил ее радость.
– Не грешно, моя девочка! А если и было бы грешно, все взяла бы на себя tante Алис.
– Как вы добры, tante Алис!
Щелкнула дверная ручка.
– Я пришла!
– Не хлопай дверью...
– ...не стучи, не шуми! Мамочка, как я тебя люблю!
– Ольгуца!
– Я сказала дерзость?
Госпожа Деляну весело рассмеялась.
– Вот видишь, мамочка!
– Угомонись! Лучше взгляни на Монику.
– Ну-ка, дай я на тебя посмотрю, - обратила Ольгуца свой взор на Монику... - Очень хорошо! Мне нравится! Ужасно нравится!.. Мамочка, как ты хорошо шьешь!
– Слава Богу! Наконец-то я слышу похвалу из твоих уст!
– Я сегодня в хорошем настроении, мамочка!