Меделень

Теодоряну Ионел

–  Так... Потому что я ее боялась, - громко ответила Ольгуца, так чтобы ее слышали и те Ольгуцы, которые остались в прошлом.

Такова была эпитафия обеим Фицам.

В преддверии осени мелодии сна в летнюю ночь звучали особенно громко и весело. Дудочки и флейты, волынки, кобзы и скрипки, колокольчики, виолы и однострунная виолончель болотной выпи на разные голоса распевали песни в честь серебристой и ясной вечерней зари. Еще не взошла луна; солнце давно закатилось. Высоко в небе

дрожала одинокая, словно попавшая в паутину звезда.

Дэнуц с опущенным дулом вниз ружьем открывал шествие. Звонкий лай Али возвещал о победе.

...Император в полном одиночестве возвращался с поля боя. Войско оставалось далеко позади, словно лес, готовый жить или умереть под ударом топора... Бедный император! Он один жертвовал жизнью ради своих воинов и своего государства. Какой замечательный император! Какой храбрый император! Честь ему и хвала!

–  Дядя Пуйу, где ты?.. Али! Али! Эг-гей!

Впереди было сельское кладбище, позади пруд с Фицей Эленку. Но возле пруда был дядя Пуйу. И Дэнуц с ружьем наперевес помчался назад.

–  Герр Директор, почему я не мальчик?

–  Так было угодно Богу!

–  Богу!

Герр Директор атеистически улыбнулся звездочке в небе.

–  Или аисту.

–  Аисту!

–  А кому же еще? - осторожно спросил и сам себя переспросил Герр Директор.

–  Маме, Герр Директор. Я совершенно уверена.

–  Ну, стало быть, так угодно было маме и папе, - скрупулезно уточнил Герр Директор.

–  Нет. Только маме.

–  Но почему именно маме?

–  Чтобы преследовать меня.

–  Ну уж!

–  Да, да. Почему она не сделала Плюшку девочкой?

–  Оставь его в покое, чертенок! Что тебе еще нужно? Ты у нас теперь мальчик: у тебя есть брюки.

Ольгуца горестно вздохнула.

–  Я не мальчик.

–  Почему, Ольгуца? Чего же ты еще хочешь?

–  Не знаю!.. Но я знаю...

–  Разве ты не гордишься тем, что будешь как мама?

–  Мама совсем другое дело, Герр Директор. Маме это нравится.

–  А тебе?

–  А мне нет.

–  Тебе нравятся мальчики, Ольгуца?

–  Мне?! Я их не выношу.

–  Тогда почему тебе хочется быть мальчиком?

–  Я не хочу быть девочкой.

–  Тогда кем же ты хочешь быть?

–  ...Вот видишь, Герр Директор! Я говорю глупости, потому что я девочка.

–  А ты, Моника? - спросил Герр Директор, взвешивая на ладони ее косы.

–  ...Я бы хотела быть, как tante Алис.

–  Ты ее любишь, Моника?

–  Да.

–  А меня?

–  Еще бы, Герр Директор, - уверила его Ольгуца, - ведь Моника мой друг.

Они проходили мимо стогов сена, которые выстроились в ряд, словно горделивые куличи,

только что вынутые из печки жаркого лета.

–  Моника, ведь ты устала, правда? - тоном, не допускающим возражений, сказала Ольгуца, замедляя шаг.

–  Немножко!

–  А ты, Герр Директор?!

–  Мы ведь уже почти пришли.

–  Герр Директор, милый, нам еще далеко... и я хочу тебя кое о чем попросить.

–  Я в твоем распоряжении.

–  Но обещай, что сделаешь.

–  Не уверен.

–  Скажи, что да, Герр Директор.

–  Скажи, что ты хочешь.

–  Скажу, если пообещаешь сделать.

–  Говори.

–  Значит, обещаешь?

–  Ну, предположим!

–  Давай отдохнем, Герр Директор. Смотри, Моника уже выбилась из сил.

–  А что скажет мама?

–  Она будет нас ждать.

–  С хворостиной.

–  Напротив, с горячей и вкусной едой, потому что мы выиграли пари.

–  Так и скажи ей!

–  Конечно. Я ей скажу.

–  Сядем посидим... Но где же Дэнуц?.. Дэнуц... Дэнуц! Ками-Мура, стоп!

"У-ууу... тра-раа... оо-оооп", - протяжно откликнулось эхо.

–  Дядя Пуйу, я пойду поищу его, - вызвалась Моника, испугавшись того, что Дэнуц, возможно, заблудился.

–  А тебе не будет страшно?

–  Не-ет, - солгали губы Моники, и тут же опровергли эту ложь ее вспыхнувшие щеки.

Стиснув зубы и сжав кулаки, Моника помчалась на поиски. Кромешная тьма ослепила ее. Чем дальше уходила она, тем быстрее бежала. И страх черным сверчком пронзительно кричал в ее душе: Дэнуц, Дэнуц, Дэнуц...

Сердца обоих беглецов, столкнувшись, замерли на миг и вновь упруго забились.

Еле держась на ногах, Моника остановилась на дороге, закрыла глаза и, задыхаясь, крикнула: "На помощь, Дэнуц!.."

У Дэнуца от быстрого бега выпало из рук ружье прямо у ног Моники. Крик Моники остановил его. Он поднял ружье и хмуро спросил:

–  Зачем ты меня звала?

Он стоял, держа ружье за ствол, опираясь прикладом о землю. Он казался спокойным, но его слова были безжизненны, как крылья бабочки, сжатые грубыми пальцами.

Моника молча взяла его за руку, глубоко вдыхая прохладу вечера.

–  Пусти. Разве ты не видишь, что я держу ружье?

–  Это ты, Дэнуц?

–  Конечно, я, - гордо ответил его голос, к которому вернулась былая сила. - Ты что, не видишь? Что ты здесь делаешь?

–  Меня послал за тобой дядя Пуйу.

–  Ты бежала?

–  Мне было страшно, Дэнуц.

–  Ага!

–  Только, пожалуйста, не говори Ольгуце. Она рассердится.

–  И я тоже сержусь!

–  Не сердись, Дэнуц. Я ведь трусиха.