Меделень
Шрифт:
– Возможно. Только, к счастью, крыша нашего дома в порядке.
– Хорошо. Забудем про крышу. Предположим, что пуговица на твоих брюках висит на ниточке, а ты не укрепляешь ее, потому что надеешься на случай и твердо уверен, что случай занят одним: крепостью нитки, на которой держится пуговица. А в тот день, когда она обрывается, ты становишься пессимистом и слагаешь душещипательные стансы о людях, обиженных судьбой, - вместо того чтобы пришить другую пуговицу... Ты полюбуйся на Яссы, наши Яссы, Яссы! Это город, в котором есть поэты, но нет городского головы, потому что городской голова - тоже, естественно, молдаванин. Вся деятельность городского головы сводится к созданию все более и более поэтичных и печальных руин, питающих воображение поэтов, все более и более пьющих, разочарованных и нищих... Дорогие мои, молдавская леность начинается с молдавской речи и заканчивается молдавскими делами. Разве вы не видите, что наша речь создана для женщин и для болтунов! Приятная на слух - это верно - и протяжная невероятно, угнетающе протяжная! И какая-то приглушенная - так беседуют, сидя у жаркой печи со слипающимися от сна
– Конечно, старина, ведь мы с тобой братья!
– Мы братья... Да. Хотя мой молдовенизм получил здоровый привой...
– Монокль?
– Если бы я остался жить в Молдове, то носил бы его, как говорится, глубоко засунутым в брючный карман.
– Ты преувеличиваешь!
– Вовсе нет!.. Ты вспомни, ведь в шестом классе гимназии я сочинял стихи!
– И?
– И уже закладывал в ломбард свою энергию.
– Все мальчики проходят через это.
– Особенно в Молдове... и, к несчастью, терпят крах.
– Ты сделался молдофобом?
– Не-ет... Но я убежден, что Молдова очень опасна. Ее существенная черта, из которой проистекают все остальные, - это лень, изящная, аристократичная, изысканная, если хочешь, но, главное, вредоносная. Кто с детства живет в Молдове, должен закладывать уши ватой, как это делали матросы Улисса, иначе его погубят прекрасные сирены...
– Григоре, я жил и живу в Молдове, хм?
– И я совершенно уверен, что ты тоже спрашиваешь себя, как ты стал тем, что ты есть?
– У меня нет привычки задавать себе подобные вопросы... но, возможно, ты и прав.
– Конечно, прав. Если бы не было Алис, весь твой ум и талант стали бы для тебя еще одним источником горечи. Возможно, я немного преувеличиваю, но, по существу, я совершенно прав. Молдавская среда вредна для воспитания мальчиков... Будущее Дэнуца не следует вверять молдавскому счастливому случаю. Пока он еще в ваших, в наших руках!
– С Дэнуцем я не расстанусь. Так и знай, - встрепенулась госпожа Деляну.
– Дорогая Алис, завтра-послезавтра ему придется отбывать воинскую повинность. Хочешь ты этого или нет, но армия у тебя его возьмет. Я уж не говорю о тысячах разлук родителей с детьми и особенно матерей с сыновьями, которых требует сама жизнь. Неизбежно начнутся женщины, кутежи и прочее... Что ты будешь делать? Привяжешь его? Нет. Будешь плакать... Но для тебя - и особенно для него - важно, чтобы расставание было мужественным, без слез. И очень важно, чтобы бесчисленные соблазны юности и молодости застали его мужчиной, закаленным жизнью, а не поэтом, пришитым к материнской юбке... И уверяю тебя, Алис, - это я испытал на себе - настоящую любовь к своим матерям испытывают дети, которых вырастила жизнь, а не те, что выросли в материнской спальне. Дети, выросшие в спальне у матери, умеют отравлять ее старость своими ничтожными проблемами. Те же, которых воспитала сама жизнь, напротив, удивительно ценят деликатность и самоотверженность той, которая их вырастила, потому что на каждом шагу они сталкиваются с суровой действительностью, а она, как ты прекрасно знаешь, не тратит время на заботу и материнскую нежность.
– Григоре, милый мой, - взмолилась госпожа Деляну, - ведь я вовсе не балую Дэнуца. Скажи, разве я с ним недостаточно строга? Быть может, более строга, чем с Ольгуцей!
– Алис, такая строгость в расчет не принимается. Строгая мама - все равно мама. Дети это знают или чувствуют. И этого вполне достаточно для баловства. Строгость, которая исходит от постороннего человека, бодрит... Разумеется, я имею в виду не те чудовищные методы воспитания, которые калечат душу. Слава Богу, мы в состоянии уберечь от них Дэнуца. Я говорю о строгости, о твердости, с которыми мальчик должен столкнуться с малых лет, потому что это воспитывает в нем стойкость и умение бороться. Допустим, что строгость его воспитания до сих пор - безупречна... Перевернем страницу, представим себе Дэнуца в гимназии, разумеется, в ясской гимназии. Вообразим, что в один прекрасный день Дэнуц является домой с разбитой головой, потому что дрался или просто играл с другими мальчиками... А! Видишь! Ты уже вздрогнула! А тогда ты совсем растревожишься, все преувеличишь, станешь плакать и жалеть его... И у Дэнуца возникнет потребность в сестре милосердия на случай несчастья или беды... А ведь в жизни, как и на войне, сестры милосердия не всегда бывают под рукой, а если и встречаются, то редко... Или другой случай. Плохая отметка, например. Дэнуц убедит тебя - с помощью слез, если будет нужно, - что к нему несправедливы. И ты ему поверишь, потому что ты его чуткая мама и потому что учителя - всего лишь живые люди со всеми вытекающими последствиями, они не похожи на мам и не могут быть мамами для тридцати - сорока чужих детей... И вот результат: вместо того чтобы самому придумать, как победить недоброжелательность, невнимательность или строгость учителя, он прибегнет при помощи родителей к вмешательству директора... Какое уж тут мужество... И потом условия жизни становятся все более тяжелыми. Крестьянские волнения тому доказательство. Рано или поздно начнутся и другие волнения, другие беспорядки. Цивилизация, проникая
– Григоре, ты забываешь о том, что Дэнуц будет богатым человеком...
– Вовсе нет... Только поэты почитают за счастье, свалившееся с небес, унаследованное состояние, здоровые люди придерживаются иного мнения. Нет! Я не говорю, что нищета есть счастье! Это убеждение я оставляю церкви с ее толстыми священниками! Но состояние, доставшееся по наследству, так же опасно для детской души, как и нищета. Милая Алис, мой отец достиг всего только при помощи собственных сил... Не бойся! Я не демагог, я не занимаюсь политикой, и я не принадлежу к числу так называемых снобов, наоборот! Я только хочу сказать, что у отца был богатый жизненный опыт. И знаешь, что он говорил нам, когда мы подросли? "Мальчики, здоровье у вас есть, голова тоже: вот состояние, которое я вам оставляю. Если вы сумеете выйти в люди, вы моим внукам оставите больше, чем я оставляю вам, но и того, что я вам оставил, вам хватит". Вот, Алис, единственное, действительно доходное имущество. Всякое другое - да еще если оно к тому же получено в наследство - годится для игры в баккара, для шампанского... а позднее и для докторов. "Дэнуц будет богатым" - конечно! Очень хорошо! Но только вот к тому времени, когда ему самому придется распоряжаться своим состоянием, он должен быть таким цельным и таким сильным человеком, чтобы у него было гордое ощущение, что он и сам смог бы нажить свое состояние, как это сделали его родители, и чтобы он ценил его скорее как доказательство заслуг своих предшественников и как память о них и при этом не чувствовал бы себя недостойным их и слабым. А для этого мы должны сделать из него человека, до того как он станет богатым человеком.
– Что же мне, отправить его в Германию? - медленно, с неуверенностью и робостью в голосе проговорила госпожа Деляну.
– Я даже и не думал об этом!
Госпожа Деляну облегченно вздохнула и просияла. Герр Директор спрятал улыбку за внешней суровостью. Отложив в сторону папиросы, он приготовил себе сигару. Герр Директор курил сигары только после продолжительных обедов, с музыкантами и другими развлечениями, а также после долгих бесед, которые, как ему казалось, успешно завершались.
Он закурил сигару.
– Дорогие мои, в этом отношении я придерживаюсь других убеждений, чем богатые дельцы, купцы и даже многие дворяне, которые отправляют своих отпрысков за границу, едва отняв их от груди, чтобы учить иностранным языкам. Это заблуждение чревато серьезными последствиями, главное из которых - отчуждение от национального языка. Детство каждого человека, по моему мнению, должно проходить дома. Человек должен уметь ругаться на родном языке - без словаря, должен уметь смеяться, плакать и любить тоже на своем языке. Если у тебя нет детских воспоминаний на своем языке, а только на языке, выученном с помощью учителей, из тебя вырастет жалкое существо - у нас много таких. А между тем учение за границей не должно иметь своей целью национальное отчуждение, оно должно играть роль привоя более высокой цивилизации на душу, вполне сформировавшуюся в этническом отношении, в тот момент, когда эта душа еще восприимчива. Что же касается Германии, то... Вы, верно, думаете, что я собираюсь всю свою родню отправить в Германию, потому что я сам получил там образование? Глубоко заблуждаетесь, дорогие мои... Прежде всего, Германия сама по себе не была для меня призванием, как, например, Париж для стольких ничтожеств. Боже сохрани! Я отправился в Германию, чтобы изучить инженерное дело в таких условиях, каких, насколько мне известно, нет нигде. Это не значит, что я считаю Германию обязательной для хорошего воспитания! Германия - это страна со многими социальными преимуществами, но и со многими недостатками, очевидными для выкормышей волчицы. Мне она пошла на пользу, ничуть не подавив во мне индивидуальность. Но это уже совсем другая тема для разговора!.. Я в состоянии оценить и все другие виды образования, отличные от немецкого. Впрочем, для целеустремленного человека хороша любая истинная цивилизация. Да и контакт со многими цивилизациями может принести только пользу. Он как бы распахивает несколько настоящих окон в помещении с нарисованными окнами, которые в подавляющем большинстве случаев и есть наш собственный ум. Об этом мы поговорим отдельно. А пока речь идет о том, чтобы придать определенную форму нашему Ками-Муре.
– Как?
– Очень просто. Ками-Муру надо увезти подальше от молдавской спальни его чудесной матушки.
– Григоре, ты говоришь серьезно? - спросил господин Деляну.
– Милый Йоргу, ты слишком пристально вглядываешься в мой монокль. Вот, я вынимаю его.
– Григоре, ты во многом прав, я не отрицаю. Но я должен тебе сказать со всей откровенностью: я хочу, чтобы мои дети росли вместе, у меня на глазах, как росли мы с тобой на глазах у своих родителей... А в остальном... поживем - увидим...