Меделень
Шрифт:
Белый лунный бал волной вливался в окна вместе с шелестом осени и пением цикад.
Господин Деляну нащупал в темноте папиросу и, приподнявшись на локте, закурил ее.
– Ты тоже не спишь?
– Я курю, Алис.
– Который час?
Вспыхнула спичка, потревожив ночную темноту.
– Уже поздно... Час ночи.
Госпожа Деляну встала с постели, накинула на плечи кимоно... Осторожно нажала на ручку двери и на цыпочках вошла в комнату сына. Дэнуц спал, приоткрыв рот. Одеяло было отброшено в сторону.
Лунный луч играл на его раскрытой ладони. Лунный свет трепетал в волосах и на щеках.
Можно было подумать, что это юный паж, уснувший у ног своей госпожи, чей веер из белых страусовых перьев оберегает его сон.
Госпожа Деляну укрыла его, кончиками пальцев погладила круглые завитки волос и тихо вышла.
– Что он делает?
– Спит.
– Хорошо быть ребенком! - покачал головой господин Деляну, гася папиросу в пепельнице.
– Бедные дети! - как бы для себя проговорила мама Дэнуца.
Медленно и как бы неуверенно падали белые лепестки роз на ночной столик: так раскрываются во сне маленькие дети, когда им что-то снится.
II
РОБИНЗОН КРУЗО
Шел дождь...
Последняя телега цыганского табора остановилась на дороге, чуть в стороне от ворот барского дома. Тощие лошади стояли неподвижно, низко опустив тяжелые головы, худая - кожа да кости - кошка, привязанная веревочкой к телеге, жалобно мяукала.
Под полотняным навесом цвета дождевых облаков желтые и красные одежды цыганок и яркий блеск их монист тонули в дымной мгле от множества трубок, из которых то и дело вылетали рубиновые искры.
Тихо, завораживающе звучал женский голос, - быть может, пел, укачивая младенца или успокаивая боль.
Аника зябко ежилась под мелким дождем, вверив свою судьбу и свою ладонь темной руке гадалки. Слова гадания, то редкие, то быстрые и невнятные, вселяли надежду или страх. Аника испуганно следила за пальцем ворожеи, который искал на ее ладони жизненные пути, тропинки счастья и рощи любви.
Поднялся ветер, дождь усилился. Резкий голос из-под навеса грубо произнес какие-то слова.
Гадалка получила деньги и направилась к телеге. Аника, низко опустив голову, вошла во двор. Проходя под дубом у ворот, заметила слабый след автомобильной шины. Взгляд ее скользнул к туманному горизонту... Она вздохнула. Все дороги были скрыты под частым серым дождем. Она сделала резкое движение, как бы отгоняя от себя что-то, и побежала к дому. Собаки, сбившиеся в кучу под навесом, едва взглянули на нее.
Телега с цыганами тронулась в путь, увозя с собой последние проблески осени, ее огни и краски, оставив позади только болезненно-серую мглу...
Не было слышно лая собак. Лишь дождь что-то бормотал, не умолкая, точно безумная нищая.
* * *
Сквозь чердачные оконца мансарды, - зарешеченные
Комната Фицы Эленку была полностью перенесена на чердак, от нее стремились избавиться, как от останков чумного больного. Поместительные кресла и диваны с изогнутыми ножками и удобными спинками, обитые синим шелком - специально привезенным из Франции, - поседели от пыли с тех пор, как в них уютно устроилась сонная тишина. Табуреты, похожие на черепах с синим панцирем, застыли неподвижно под тяжестью прожитых лет. И все книги старые, набранные кириллицей, месяцесловы и часословы, некогда перелистанные сухими пальцами Фицы Эленку и прочитанные ее зелеными глазами, лежали в ящиках на полу.
Странные музыкальные инструменты - прихоть какого-то предка, меломана и чудака - стояли в углу, ожидая правнука, в котором возродится душа прадеда, дабы оживить умолкнувшие мелодии. Скрипки светлого дерева с выгнутыми шейками; темные, цвета жженого сахара скрипки с лебедиными шеями; виолы со вздутыми животами сластолюбцев; кобзы, мандолины и гитары, одна причудливей другой. И все погруженные в полное молчание!
Горы портретов в черных, коричневых и позолоченных рамках, овальных или прямоугольных, деревянных или бархатных, больших и маленьких - постепенно исчезающих со стен нижних комнат, - прислонялись мало-помалу к плечу всеобщего забвения; окутанные пылью и опутанные паутиной, они все больше теряли человеческие черты.
Пахло нагретым деревом, древесной трухой и архивной пылью.
Поэтому аромат персиков здесь, на чердаке, казался особенно приятным...
"...Нужно было видеть, с какой королевской пышностью я обедал один, окруженный моими придворными. Только Попке, как любимому, разрешалось разговаривать со мной. Собака, которая давно уже одряхлела, садилась всегда по правую руку своего властелина, а слева садились кошки, ожидая подачки из моих собственных рук..."
Дойдя до этого места, Дэнуц перевернул книгу переплетом вверх, положил на пол, взял румяный персик и с шумом раскусил его.
Самым счастливым человеком на земле, бесспорно, был Робинзон Крузо, каким его изображала яркая цветная литография на обложке.
Между хижиной - скорее пещерой - и пальмой, на стволе которой висел кокосовый орех, за невысокой изгородью, виднелось море - безобидное и прелестное, как садик, усеянный васильками.
У входа в хижину, в черно-зеленом углублении, аллегорический паук сплел паутину из небрежно натянутых нитей. Из хижины торчала молодая трава с сине-зеленым, как на мокрой акварели, отливом.