Медиум
Шрифт:
– Тебе жаль девочку.
Артур вздрогнул от неожиданности. Собеседник прочитал его мысли.
– Если бы не я, вы бы её не получили, – глухо проговорил он.
– И все равно тебе её жаль.
Жрец вздохнул, будто сокрушаясь.
– Ты бы мог пожертвовать и большим, ведь так? Я очень хорошо тебя понимаю… Потому что сам в свое время – не так уж давно, лет двадцать назад – был близок к тому, чтобы перейти черту…
– Вы врете, – отчаянно сказал Артур. – Шар тут ни при чем. Вы сами давно были готовы к этому. Всю жизнь! Вам нужен был лишь толчок. Импульс.
– Само
Жрец вдруг забормотал, будто в горячке.
– Этот старик Тхыйонг… Он всегда был добр комне. Я даже испытал нечто вроде укола совести – потом, когда все кончилось… Когда я стоял на коленях возле его тела. Оно было таким маленьким и старым! Шея у него была страшно худая, будто цыплячья, с выпирающим кадыком и морщинистая. Я сломал её двумя пальцами…
Старик спас мне жизнь, когда я попал под лавину на перевале Митхонг-Ха, в Восточном Тибете. Я пролежал под снегом трое суток. Моя душа была уже на пути в Нирвану… Только представь себе: серое низкое небо – будто предвестник смерти. Серый смерзшийся снег в сумерках, целые глыбы снега! С тех пор я его ненавижу. Зимой всегда старался уехать куда-нибудь подальше на юг, лишь бы не видеть занесенные улицы, дороги, крыши домов… Фобия своего рода. Тебе смешно?
Артур покачал головой. Ему не было смешно, ему было страшно.
– Мое тело вмерзло в глыбу льда. Мы с ней были одним целым, по крайней мере, мне так казалось. И я совершенно не ощущал холода, было тепло и уютно, как в детстве: мама накрывает тебя пушистым большим одеялом, и ты проваливаешься в сон… Потом, где-то на грани чувствительности, как отголосок чего-то потустороннего, показалась розовая полоса – оттуда, из-за туч… Это заходило солнце, а мне казалось, что сам Небесный Отец спускается вниз, на Землю.
Артур смотрел на собеседника. Тот вдруг обессиленно опустился в кресло. Глаза его потухли, седая голова поникла на грудь. Вот он, момент… Перед глазами – близко, в нескольких сантиметрах, благородной формы затылок, длинная гибкая (совсем не старческая) шея, виден один чуть выпирающий позвонок. Артур завороженно смотрел и думал: вот сейчас… Одно движение – слева направо, с приседом. Или удар напряженными пальцами в пульсирующую синюю жилку. И все. Нет Жреца. Нет человека, которого он ненавидел всю свою жизнь так, что позволил ненависти заслонить собой все остальное – совесть, сострадание, человечность… Он принес девочку на этот алтарь, без раздумий, сразу, по первому требованию – лишь бы увидеть близко затылок врага с такими незащищенными шейными позвонками… Одно движение!
– Говорят, человек перед смертью вспоминает всю свою жизнь, от первого мгновения. Не знаю. Я ничего не вспоминал. Мне просто было хорошо и радостно… И вдруг я почувствовал движение. Это было странно – ощутить движение в полной неподвижности… И понял, что меня откапывают. Я увидел лицо старика, я просил его, чтобы он оставил меня в покое, но тот все копал и копал… Он был очень терпелив! И наконец он вытащил меня изо льда. Я посмотрел ему в глаза и испугался. Глаза были такими добрыми…
– Почему же вы испугались? – спросил Артур.
– Потому что я уже тогда
Вокзал всегда вызывал в Алёнке целую бурю чувств. Взрослые обычно серели лицом и вздыхали: для них вокзал был связан с тяжелыми баулами, мокрыми, отвратительно пахнущими простынями, злыми на весь мир проводницами. («Чаю? Еще чего! Я вам не нанималась титан растапливать по десять раз на дню!») Ничего положительного. Дорога у них ассоциировалась с неудобствами и досадой.
Для Алёнки дорога была просто Дорогой. Сердце щемило от одного вида трогательной зеленой морды тепловоза, и железного голоса справочной, и от гула, стоявшего в зале ожидания. И даже от бестолковой суеты на перроне.
Алла Федоровна очень нервничала. Родная дочь! Уезжает! Невесть куда, невесть зачем. («Мам, я же тебе сто раз объясняла: в спортивный лагерь. Ну вспомни, я уже была в таком, когда занималась гимнастикой». – «Тогда ты была не одна, а с Дмитрием Степановичем». «Ой, не вспоминай про него». – «А кто за ним бегал? Исстрадалась вся, одни глазищи…» – «Дурой была. Вообще, они нас все не стоят. Пусть сами страдают». – «Ох, смотри мне».)
Поезд все никак не хотел отходить. Игорь Иванович топтался поодаль и время от времени с грустью поглядывал на большие вокзальные часы. Сначала Алёнка с некоторым раздражением подумала, что отец просто ждет, когда же поезд наконец тронется и затянувшееся прощание завершится. А потом вдруг поняла, что он, наоборот, изо всех сил оттягивает этот момент… Она поймала его взгляд.
«Я буду по тебе скучать», – сказала она одними губами.
«Я тоже. Я очень люблю тебя».
«И я тебя люблю».
– …жареного ешь поменьше. Ты знаешь, тебе это вредно.
– Я помню, мам.
– У открытого окна не сиди, простудишься. Попроси нижнюю полку. И, как приедешь, сразу дай телеграмму, чтобы я тут не тряслась.
Цепкий взгляд Аллы Федоровны прошелся по дочери, как рентгеновский луч на таможне. Она в двадцатый раз одернула на Алёнке легкую «адидасовскую» курточку, поморщилась от вида висевшей на плече объемистой брезентовой сумки («Ну абсолютно не в тон. Говорила ей, дуре: возьми ярко-голубую, ту, что Георгий привез из Ирана. Нет, уперлась. Пойми поди современных детей».).
Алёнку пригласили в спортивный лагерь как одну из лучших учениц школы. Она уже многое умела. Могла несколько часов просидеть неподвижно, в самой неудобной позе, затаив, загнав внутрь себя дыхание. Могла свободно и неслышно пройти на большой высоте по узкой доске или перебраться по ней, повисая на руках (такими хитрыми макетами был оборудован зал для занятий). Ее учили метать ножи, ножницы, вязальные спицы – все то острое, что могло оказаться под рукой. Учили надежно и незаметно со стороны выводить противника из строя, используя для этой цели практически любой предмет – от электролампочки до авторучки и подстаканника.