Медведь
Шрифт:
На секунду представив волевое лицо летчика Маресьева, я поддалась на их уговоры, но, стоило зонду коснуться нёба, до лица Зои Космодемьянской очередь уже не дошла.
Укусив державшую зонд женщину за руку и отпихнув другую ногами, я подхватила одеяло и, пока они не успели опомниться и схватить меня, бросилась прочь из холодного, сверкавшего белым кафелем кабинета.
Той ночью перед перевязкой в ожоговом отделении мне то ли снилось, то ли просто вспоминалось это давнее детское впечатление – я бегу по длинному гулкому коридору старой больницы, одеяло сползает,
– Это кто? Что? Цыганку, что ли, привезли?
Я бегу по длинному коридору больницы, чтобы успеть крестить Медведя. Мелькают названия реанимаций: токсикология, ожог, кардио – как карусель. Нет хирургической. Коридор замкнулся – приемный покой. Где она? Там, вверх по лестнице. Лестница обрывается, дальше нет ступенек…
Качается лицо Бегемотика: положительной динамики нет. У него большие очки, припухшие веки, немного раскосые, внимательные, очень проницательные и такие смешливые глаза. Породистый… Но вдруг припухлость превращается в мешки под глазами, и кислый запах со второго этажа поднимается – медленно – ко мне, на шестой. Обволакивает…
Бегемотик смотрит и улыбается – вежливо, интеллигентно, ровно, как улыбаются хорошие врачи. Я кричу ему:
– Я не хочу умирать! Эй, я жива! У меня всего лишь обожжена спина, но это не смертельно, это ерунда! Меня не надо реанимировать! Я жива! Уберите этот запах!..
Никто не слышит, и Бегемотик не слышит, а кислота втекает в меня, распирает изнутри, лишает дыхания. Моего дыхания. Из последних сил я машу руками, пытаясь привлечь внимание Бегемотика. Наконец, он сверяется с историей болезни и говорит бодро, как для телекамер:
– Жива? Жива! – и растворяется в боли. Далекой, но ощутимой боли из реальности.
Опять коридор, за мной никто не гонится. Покусанная медсестра с зондом оставила меня в покое. Повторную экзекуцию мне тогда назначать не стали, заменив глотание зонда подобием рентгена, перед которым надо было выпить два сырых яйца натощак. Всего-то.
«На этот раз сырыми яйцами дело не обойдется», – подумала я, окончательно проснувшись, и, дав слабину, быстро, чтобы не передумать, кинула в рот таблетку обезболивающего.
Утром в палату пришла врач – невысокая энергичная седая женщина. Не знаю, лечила ли она солдат в Афгане, но мне сразу стало спокойно: было видно, что ожогов на своем веку она повидала немало.
Глянув на мою повязку, она скомандовала:
– Идите в душ и аккуратно, не спеша, теплой водой сами отмачивайте ее. Площадь ожога большая, если мы будем по-сухому снимать, вы у нас с ума сойдете.
Я покорно поплелась в душ, радуясь хотя бы тому обстоятельству, что палата оборудована новой душевой кабиной и мне не придется плескаться в ржавой лоханке открытой настежь душевой, которую я видела в отделении напротив.
Повязка снималась плохо: одна ее часть уже болталась, набухнув от воды и отвалившись, другая все еще плотно прилипала к спине. Снимать вместе с бинтами остатки собственной обгоревшей кожи – занятие не из
Под конец я устала, разозлилась и, по миллиметру отлепляя бинты от тела, стала представлять себе принцип наклейки: картинку с липкой основой отлепляем, подложка остается. Отлепляем – остается. Ничего сложного. За эти минуты я поняла, как нежно люблю ее, мою спину.
– Терпи, дорогая, – приговаривала я, методично работая одной рукой, а другой поливая спину из душа, – вот поправишься, подарю тебе в награду за мучения татуировку. Да не бойся так, из хны. Будет тебе и массаж, и все что пожелаешь, а пока терпи, ничего другого тебе не остается.
Страшно, ой как страшно отдирать свою кожу.
Наконец старания были вознаграждены, и ненавистная повязка с коричневыми сочащимися корками, целиком отпав, лежала у моих ног. Оглядев спину в зеркало, я в первый раз смогла в полной мере полюбоваться на свои крылья. Большие, расправленные, закрывающие всю спину. Крылья ожога третьей степени.
Затем мне помогли соорудить из простыни одеяние на манер индийского сари, вполне приличествующее походу по коридору до перевязочной. Там меня приветливо встретила медсестра:
– Вот сюда вы и будете ходить. Ничего, страшно только первые сто лет, потом привыкаешь!
Пришла врач, и я замерла в ожидании новостей: превращусь я в человека-зебру или нет.
Она еще стояла позади меня и ничего не успела сказать, но я лишенной кожи спиной уже чувствовала ее спокойствие.
– Ну как? – только на этот вопрос и хватило у меня духу. Хотела сказать что-нибудь смешное, чтобы показать, что я не боюсь, но не вышло.
– Нормально, – ровно и немного удивленно ответила она. Видимо, это «нормально» было настолько очевидным, что она удивлялась, как в нем можно сомневаться. Наконец она вынесла долгожданный вердикт: – Вам повезло, ожог, конечно, глубокий, но он сам заживет. Странный он у вас, так полыхнуло, как только волосы не задело. Как же это случилось?
– Неудачно кофе попила, – уже привычно ответила я.
Перед перевязкой я представила Маресьева, Космодемьянскую и изо всей силы сжала кулаки, впившись ногтями в ладони. Совершенно напрасно, оказалось, что энергичная врач умеет лечить ожог, почти не касаясь его, и единственную боль от процедуры мне доставили следы от собственных ногтей на ладонях.
Сильная боль ощущалась чаще всего по ночам, когда, просыпаясь на затекшем животе, я пыталась поменять позу. Даже самое плавное и аккуратное движение тут же отдавалось резью и жжением во всей спине. Корка натянутой кожи приходила в движение, и казалось, что спину наотмашь кромсают острые лезвия, а крылья мои выходят наружу, расправляются, вытягивая за собой плоть.
Чтобы поощрить себя за ночные страдания и хоть немного утешить, я с вечера раскладывала на краю прикроватной тумбочки виноград, бананы и шоколадные конфеты. Ночью, когда лежать на животе становилось совсем невыносимо, все тело затекало и ныло, я начинала готовиться к смене позы.