Медвежатник
Шрифт:
— Ты не скажи! — начинал спорить первый «жучок». — Гладиатор птица бойцовская, отступать не любит, а если кровь почувствовал, так будет биться похлеще тигра.
— Ой ли! — вскричал тощий. Его тонкий голос взмыл под самый потолок трактира, как будто лопнула натянутая в колесе спица. — Геракл тоже отменный боец. Чего стоит одна его кличка. И характером его Боженька тоже не обидел. Если уж клюнет в темечко, так любого богатыря свалит.
Геракл как будто понял, что речь зашла именно о нем, горделиво повертел красивой головой, с интересом принялся рассматривать оратора и вдруг неожиданно закукарекал, что вполне можно
— Господа, это же не петух! Господа, это же настоящий сокол. С такой грацией и поступью не стыдно парить под облаками.
— Господа, призываю вас определиться со ставками, и вы не пропадете.
— Делайте ставки, господа!
«Жучки» быстро собирали деньги, рассовывая их по многочисленным карманам; отмечали сумму поставленных ставок в блокнот.
— Ставлю на Геракла. Один против четырех, что Гладиатор не сумеет продержаться более двух минут! — орал толстый купец, поигрывая пальцами золотой цепью килограмма на полтора.
— Три против одного, что победителем будет Гладиатор, — пропищал со своего места тщедушный человечишка, очень смахивающий на старшего приказчика захудалой лавчонки. Однако подобное впечатление было обманчивым — «приказчик» являлся владельцем двух дюжин сухогрузов, неторопливо утюживших ровную гладь Волги-матушки. Его ежегодный доход составлял восемь миллионов рублей.
Зрители, переругиваясь и галдя, мгновенно разделились на два соперничавших лагеря, и становилось ясно — дай им волю, так мордобитием установили бы торжество справедливости.
К поединку Матвей Терентьевич готовился обстоятельно. Он снял с себя сюртук, аккуратно повесил его на спинку стула, так же неторопливо засучил рукава рубахи — создавалось впечатление, что он лично, в рукопашной схватке, желает разобраться с обидчиком Гладиатора.
Хозяин Геракла готовился не менее тщательно — для поднятия бойцовского духа он дал поклевать петуху проса, смоченного в вине, и, когда тот пьяно воззрился на своего противника, понял, что птица к бою готова.
Два петуха возбужденно и утробно клокотали, отлично понимая, что от них требуется, и терпеливо дожидались разрешающих слов судьи, когда он, выпив перед поединком традиционный шкалик рябиновой настойки, даст команду на сближение.
Судья, круглолицый малый лет тридцати, со щеками розовыми, как закат в ветреную погоду, не без удовольствия крякнул, проглотив настойку, после чего, махнув пухловатой рукой, великодушно распорядился:
— Сходитесь, господа.
Точилин слегка подтолкнул своего петуха вперед. Гладиатор как будто только того и ожидал — вытянул шею вперед, громко закудахтал и, взмахнув крыльями, ринулся на Геракла.
Птицы сошлись грудь на грудь, напоминая двух ратоборцев, встретившихся в смертельном поединке. Они беспощадно клевали друг друга, стараясь угодить в глаза, били крыльями, кололи шпорами. Уже через пять минут драки их кафтаны изрядно потрепались, а перья летели во все стороны так, как будто бы за общипывание бойцов взялся старательный повар.
Гвалт в петушином трактире стоял неимоверный. Купцы превратились на несколько минут в озорных мальчишек: громко стучали стульями об пол, хлопали в ладоши и так изощренно матерились, что святые образа, развешанные на стенах, морщились и затыкали уши.
Геракл в сравнении с Гладиатором выглядел горой и представлялся воплощением дремлющей
Несмотря на разницу в весовых категориях, силы были равны. Скоро это почувствовали и птицы: дважды они надолго замирали и с любопытством принимались рассматривать друг друга. Казалось, что в их птичьих головках блуждали крамольные мысли об окончании бессмысленного побоища. Но хозяева, раздраженные затянувшейся паузой, продолжали науськивать петухов.
Неожиданно Геракл споткнулся и, неловко подбросив лапы кверху, растянулся на полу. Гладиатор мгновенно подскочил к распластанному телу и с коротким замахом ткнул Геракла в брюхо когтем. Птица как-то жалобно проклокотала, после чего бестолково дернула длинными лапами и застыла с вытаращенными глазами.
Гладиатор терпеливо потоптался около поверженного врага, произнес что-то неопределенное на своем птичьем языке и, догадавшись, что Гераклу уже никогда более не подняться, хлопнул разок крыльями и прокукарекал во всю луженую глотку.
Взрыв восторга, прозвучавший в трактире, заставил ворохнуться столетние бревна, и жизнеутверждающий и могучий ор вылетел через распахнутые ставни, изрядно потревожив соседний переулок.
— Ну, Гладиатор, молодец! — орал толстолицый купец, позабыв о том, что потерял на этом поединке несколько сотен рублей.
— Как он его сделал! — восхищался «приказчик». — Матвей Терентьич, уважаемый, продайте мне вашего красавца. У такого благородного господина, как ваш Гладиатор, должна быть блестящая карьера. Я покажу его на выставке в Брюсселе, он будет биться в Берлине, увидит Париж! Он покажет кузькину мать всем тамошним петухам! Будут знать иноземцы, что значит настоящий российский характер, — сотрясал кулаками купец.
Часовщик Точилин вяло улыбался. Он чувствовал себя по-настоящему счастливым и прикидывал в уме, какое его ожидает вознаграждение. Даже по самым скромным подсчетам, выходила весьма неплохая цифра, где-то около пятидесяти тысяч рублей.
Если Гладиатор одержит еще одну победу в следующую субботу, то в воскресенье можно будет купить неплохой дачный домик где-нибудь в Ильинском.
— Продайте мне вашего петуха, Матвей Терентьич. Ну умоляю вас, продайте! — не унимался владелец двух дюжин сухогрузов. — Я дам вам за него очень хорошие деньги. Хотите сто тысяч?.. Двести!.. Если вы любите своего Гладиатора, то должны непременно продать его. Он посмотрит Европу, мир! Такой красавец достоин лучшей судьбы, — напирал «приказчик». — Хорошо, вы меня убедили, такая птица стоит большего, я вам даю двести пятьдесят тысяч! Вы только вдумайтесь в эту цифру — двести пятьдесят тысяч за петуха! Столько стоит чистокровный арабский скакун.