Медвежатник
Шрифт:
Рядом с ним лежал картуз с лакированным черным козырьком; на околышке медная пластинка, на которой вычернена лаконичная надпись: «Дворник».
Татарин Мамай был на хорошем счету не только у Савелия Родионова, в полицейском департаменте он имел низший чин, за что получал десяток целковых в месяц. Деньги, разумеется, небольшие, но их вполне хватало, чтобы угостить медовыми пряниками полюбовницу с соседнего двора. Прежде всего Мамай ценил порядок в своем околотке, а потому безжалостно сдавал полиции всякий пришлый элемент и гастролеров, надумавших поживиться
Окна второго этажа были распахнуты, и, как сладкая музыка, до ушей дворника доносились порой неистовые вскрики брачующейся пары.
Савелий тяжело опрокинулся на подушку.
— Господи, ты меня совсем сил лишил, — счастливо пожаловалась Елизавета. — Ни рукой, ни ногой пошевелить не в состоянии. Что ты сделал с бедной и беспомощной барышней?!
— Я бы попросил прощения, если бы не увидел в твоих глазах неприкрытого восторга, — слегка укорил Елизавету Савелий.
Даже сейчас, сполна насладившись аппетитным телом Елизаветы, он продолжал пожирать ее взглядом, с жадностью подростка, впервые соприкоснувшегося с таинством отношений мужчины и женщины.
— Тебе это только кажется.
— Неужели? А мне показалось, что у тебя глаза просто блестят от счастья.
— Что ты! — Лиза нашла в себе силы, чтобы махнуть рукой. — Все это совершенно не так! Ты наблюдаешь за девичьими слезами отчаяния.
— Вот как? А я-то по своей наивности полагал, что это блестят слезы радости. И даже, грешным делом, стал подумывать о том, что тому причиной был не кто иной, как я.
— Безобразник! — сконфуженно поморщилась Елизавета. — Разве можно смущать такими речами бедную невинную барышню!
Лежать рядом с Елизаветой было в высшей степени приятно. От ее прекрасного молодого тела исходил любовный жар. Если бы Елизавета хотя бы кончиками пальцев коснулась его бедра, то с легкостью сумела бы вдохновить его на очередной любовный подвиг.
— Больше не буду, — покаялся Савелий.
Есть женщины, которые теряют свое очарование уже под утро. Под глазами вдруг обнаруживаются синяки, кожа на лице становится дряблой, а у губ проступают едва заметные морщины. В Елизавете гармонично было все, начиная от жемчужных ногтей и заканчивая пышными бедрами, по-детски припухлыми коленями и изящными ступнями. А уж возлежать на постели она умела и, как бы ни раскидывала ноги, все равно смотрелась обворожительнее и невиннее обнаженной махи.
— Послушай, Савелий, у меня к тебе есть серьезный разговор, — неожиданно произнесла Елизавета. Она подложила под голову ладонь и почти с вызовом посмотрела на Родионова.
— О! Это что-то новенькое. А может, тебе надоело говорить о любви и ты решила поразмышлять о делах?
— Нет, Савелий, я серьезно, — капризно надула губки Елизавета.
— Что ты говоришь! — делано удивился Савелий, подняв брови. — Постель — самое удобное место для ведения подобных разговоров.
— Савелий!
— Я всегда считал, что
Елизавета, как бы случайно, положила ногу на бедро Савелия, и он почувствовал, как его невольно прожег ток желания.
— Господи! Благородная девица, — застонал Савелий, — если вы будете так вести себя и дальше, то я очень опасаюсь, что наш разговор может закончиться, так и не начавшись. У меня просто не останется сил, чтобы противиться своему желанию.
— Я не хочу, чтобы наш разговор оборвался на полуслове, — фыркнула Елизавета.
— Голубка, ты всегда умела угадывать мои желания.
Ладонь Савелия скользнула по гладкому бедру девушки.
— Савелий, зачем нам все это нужно? Давай уедем отсюда. Насовсем. Денег у нас достаточно, мы можем жить безбедно. Родим красивых детишек, будем жить, как все люди.
— И куда ты предлагаешь съехать, голубка?
— С тобой я готова ехать куда угодно, и совсем не обязательно, чтобы это были Париж или Лондон.
— Барышня, вы меня принимаете за кого-то другого. Я ведь не маврихер, который будет шарить по карманам у богатых господ где-нибудь за границей. Я обзавелся настоящей мужской специальностью — медвежатник! И я не собираюсь менять ее ни на какую другую.
Мужские пальцы нежно скользнули по тонкой девичьей коже, вырисовывая замысловатые вензеля.
— Ты опять все шутишь, Савелий. А ведь я думаю о нас обоих.
— Ты меня не хочешь понять, голубка, я тоже думаю о нас обоих и поэтому только за последний месяц вскрыл три банка. Ты ведь у меня очень большая модница, и нам предстоят немалые расходы.
Пальцы Савелия продолжили свое путешествие.
— Я очень беспокоюсь за тебя. Твое везение не может продолжаться до бесконечности. Когда-нибудь удача может оставить тебя.
Савелий с легкой печалью в голосе проговорил:
— Лизанька, дорогая, ты меня просто недооцениваешь… или очень мало знаешь меня, и это несмотря на нашу продолжительную связь. Конечно, я очень ценю удачу и без нее невозможно было бы заниматься моим ремеслом, но на Бога я надеюсь не меньше, и поэтому перед тем, как выпотрошить очередной банк, я ставлю во-от такую свечу в храме Христа Спасителя. И, как видишь, помогает!
— Опять ты за свое, Савелий! Я устала от такой жизни. Я устала за тебя переживать. Мне нужен покой, я хочу быть только с тобой. А наше счастье такое хрупкое, и я очень опасаюсь, что оно может быть разрушено. И тогда я тебя потеряю навсегда.
— Лапушка, — ласково и в то же самое время очень жестко проговорил Савелий. — Нам хорошо с тобой, и это главное! А остальное не в счет. В своей жизни я ничего не хочу менять. Пойми меня правильно, я привык к тому, что имею. А если что-то поменяется, значит, я буду не тот, которого ты знаешь и к которому ты привыкла. Если я начну жить по-другому, следовательно, я должен буду оставить старика Парамона. Забыть всех своих друзей с Хитровки, которым многим обязан, а на такие жертвы я пойти не смогу.