Мелисандра
Шрифт:
Она подошла к столу, и он вдруг заметил, что она по-прежнему не сводит глаз с письма. Неприятное подозрение охватило его. Сэр Чарльз сунул письмо в стол и немедленно пожалел об этом. Опустив глаза, он раздраженно буркнул:
– Становится холодно.
– Я схожу за шалью… сейчас же, – сказала Уэнна.
Когда Уэнна появилась в саду, Мод пробормотала:
– А мне показалось, он забыл. Прошло уже столько времени…
– Мужчины! – с возмущением фыркнула Уэнна. – Думают только о себе! Господи, да вы промерзли до костей! Пойдемте-ка домой, я принесу вам выпить что-нибудь горячее.
– Что ты, Уэнна, а гости?
– Вы простудитесь насмерть, – предрекла Уэнна, как делала это уже неоднократно. Только на сей раз ее мрачное пророчество оказалось правдой.
На следующее утро хозяйка горела в жару. Через два дня ее не стало.
В гостинице Лефевра поднялась суматоха.
– Да ведь это же мсье собственной персоной! – воскликнула мадам. – Ах, мсье, сколько же времени прошло с тех пор, как мы видели вас в последний раз?! Входите смелее! Ваша комната будет готова через минуту. Выпьете стакан вина? А я пока приготовлю что-нибудь повкуснее. Рагу… и немного свежей камбалы с хрустящей корочкой? Или ростбиф, как любят у вас на родине?
– Благодарю вас, – кивнул он.
– Надеюсь, вам будет у нас хорошо.
– Я пока не знаю, надолго ли здесь задержусь.
Но мадам уже выбежала из комнаты, на ходу окликая слуг, которые тащили кто грелку, кто горячую воду в комнату гостя, на тот случай, если ему будет угодно принять ванну.
Мадам собственноручно приготовила ужин, не решившись доверить это никому другому.
Англичанин тем временем выпил вина с Арманом.
«А он постарел», – подумал Арман. В густых волосах англичанина серебрилась седина.
Они немного поговорили, но местные сплетни сейчас мало занимали Армана. Он покачал головой:
– А вот послушайте, мсье, что говорят в больших городах. Даже до нас донеслось. Это ведь как буря, издалека слышно! Вы понимаете, о чем я, мсье? Этот самый Луи-Филипп и его Мария Амелия… Правда ли, что они последовали за Людовиком и Марией Антуанеттой? А у нас говорили, что они, дескать, ни рыба, ни мясо – ни за аристократов, ни за народ. Вечно совали нос в государственные дела, давали судьям взятки и указывали газетчикам, что писать. Французам это не по душе, мсье, мы не такие хладнокровные, как ваши соотечественники. К тому же у вас в стране царит покой. Люди счастливы, имея добрую королеву, хотя, говорят, этот ее муж-немец держит бедняжку в ежовых рукавицах.
Его собеседник мог бы возразить, что у англичан есть свои заботы: взять хотя бы восстание луддитов или вечные стычки из-за хлебных пошлин, концессии, которые передавались из рук в руки благодаря реформам, ужасающую пропасть между высшими классами и погрязшей в нищете беднотой – настоящий позор нации, но решил промолчать. Все это можно было найти и во Франции, только в куда больших размерах. Что толку было возражать? Поэтому он продолжал слушать да время от времени сокрушенно кивать и поддакивать.
Он не переставал думать о цели своей поездки.
Торопиться не было нужды. К тому же спешить вообще не в его характере. Он молча гадал, что скажет, оставшись наедине с этой девушкой, которую не видел с тех пор, когда она так ловко сбросила сабо прямо ему под ноги.
Потом он с аппетитом съел великолепную рыбу, которую специально для него приготовила мадам, почти не заметив ее вкуса, хотя и уверил хозяйку, что все было восхитительно. После этого
Мелисанда стояла перед целой группой младших воспитанниц. За окном весело сияло солнце. О стекло билась бабочка – крохотное белоснежное создание с едва заметными зелеными пятнышками на крыльях. Мелисанду она занимала куда больше, чем малыши.
Бедная бабочка! Заперта в комнате точно так же, как сама Мелисанда – в монастыре! Она не имела ни малейшего понятия об окружавшем ее огромном мире, до сих пор знала только жизнь, размеренно текущую под монотонное гудение монастырских колоколов, – колокольный звон будил ее, звал на молитву, на завтрак, на первое занятие, на второе, на прогулку по городу, – и так день за днем и год за годом. И каждый последующий день был похож на предыдущий, словно две капли воды, кроме разве что праздников и воскресений. Однако каждый праздник был похож на другой, и каждое воскресенье ничем не отличалось от предыдущего.
Да и чем они могли отличаться?! Коликами, которые мучили малышку Жанну Мари? Или успехами в чтении крошки Иветты? Мелисанде было жалко Жанну Мари, и она искренне радовалась за Иветту. Но разве это была жизнь?!
Мелисанда проводила долгие часы, мечтая о тех чудесных вещах, которые могли случиться с ней: о том, например, как к монастырю подъедет незнакомый рыцарь и похитит ее. Представляя себе, как он увозит ее в свой замок в Париж, Лондон, Рим, а то и вовсе в Египет, – обо всех этих чудесных местах она слышала на уроках географии, – Мелисанда вспыхивала.
Разглядывая со старшими детьми географические карты, она представляла себя плывущей в лодке по реке или карабкающейся по крутым горным отвесам.
На рынке, куда ее посылали продавать выращенные в саду фрукты, девушка частенько бродила между прилавками и беседовала с торговцами. Каждый раз, когда ее видел Арман, в глазах старика вспыхивали огоньки, а его молодой внук удивленно смотрел на нее, как бы давая понять, что такой красивой девушке не место в монастыре. Она бы охотно посидела в auberge, [10] отведала бы кусочек приготовленного мадам жирного gateau [11] и, глядя в восхищенные глаза Армана, с радостью слушала бы его вопросы: «И как долго бы намерены оставаться в монастыре, мадемуазель Мелисанда? А ваши родственники так и не объявились?»
10
Трактир, гостиница (фр.).
11
Пирог (фр.).
Девушка подошла к окну и распахнула его. Но и после этого бабочка не знала, куда ей лететь. Осторожно, кончиками пальцев, Мелисанда взяла насекомое и выпустила его на улицу.
– Полетела. Домой к своим деткам, – сказала маленькая Луиза.
– В свой крошечный домик, где живут ее малышки, – добавила Иветта.
Девушка взглянула на детей, и ее зеленые глаза стали печальными. Каждая из девочек постоянно думала о доме, пусть и убогом, о родителях, влачивших полунищенское существование. Дети тосковали по братьям и сестрам. Сама же Мелисанда уже давно привыкла к жизни в монастыре, и мысли о доме ее не мучили.