MEMENTO, книга перехода

Леви Владимир Львович

Противоположность ее – ин-форма-ция: упорядоченность, организованность, бытие-в-форме, то бишь с неким смыслом.

Отличие информации от энтропии, как теперь знает любой школьник, состоит в том, что информация может быть передана, как эстафета – перенесена с носителя на носитель. Мозг, хромосомы с ДНК, жесткий диск, флешка, мало ли еще что…

Энтропия же не передается, не переносится – нечего переносить, нет содержания – энтропия просто причиняется, наступает и воцаряется. Жизнь – движущийся во времени поток самовозобновляемой информации, эстафетное бытие биоформ. А смерть – пришествие энтропии: разрушение биоформы.

Свежий труп – разрушающаяся информация огромной величины, только что бывшая самовозобновляемым потоком и становящаяся нулем.

Логика закона сохранения, однако, подсказывает, что абсолютного нуля информации быть не может; разрушенная информация должна где-то как-то сохраняться, а не просто безвозвратно переходить

в энтропийное отсутствие. В мире базовых физических данностей все изменяется, преобразуется, переходит в разные виды, на разные уровни – но все сохраняется. Другие измерения, другие пространства и времена для современной науки уже не фантазии, а предмет исследовательского поиска. Почему не предположить, что сохраняется, переходя в какие-то иные измерения, информация или информационно-энергетическая (инфергическая) структура, именуемая душой?

Здравый критический ум по справедливости должен отнестись к такому предположению с недоверием: ну еще бы, ведь нам так хочется продолжать быть всегда и так не хочется никогда больше не быть. Так просто принять желаемое за действительное, так легко себя уговорить, что все-таки не умрем, утешиться хоть какой-нибудь лазеечкой в вечность. Но в наше время уже трудно с детским простодушием верить в бессмертие души лишь потому, что об этом все еще со стариковской упертостью вещают обветшалые религии, вот и изыскиваем наукообразные обоснования…

Агрессивное присутствие энтропии – смерти в жизни – открывается каждому, всеохватно и всеочевидно. Присутствие жизни в смерти не очевидно.

ВЛ, в последние три месяца сильно страдаю от осознания смертности.

Случилось совершенно ВДРУГ. Приступ дурноты в ванне, когда мылась… После этого не могла отделаться от мерзкого ощущения «вот-вот сейчас»… И жду этого каждый день. Мне 24. Физически здорова, в моем окружении полный порядок, живу в достатке.

После этого случая развернулся целый рой вопросов: зачем жить, если умирать, чему радоваться, когда все так преходяще… Чему верить? Есть ли жизнь ТАМ, или полное небытие?..

Все стало тягостно. Раньше цели были – я получаю второе высшее, на психолога, – но после этого случая словно душу через мясорубку пропустили. Просыпаюсь с одним вопросом: зачем живу, если умру? Ответ на этот вопрос каждый сам ищет, знаю.

Просто хотелось выговориться и узнать, а что вы думаете насчет того, что однажды вас просто не станет… Уж извините, что с таким грузным вопросом…

Алина

Алина, будущая моя коллега, хочу вас поздравить. Не примите за насмешку. Искренне поздравляю, даже вдвойне: и просто как человека и как психолога – человека, намеренного помогать человекам быть человеками.

Вы переживаете сейчас кризис душевного взросления, вы до него дозрели. И ставит душа ваша перед вами вопрос вопросов, наконец, напрямую: да, зачем жить вам и зачем живут все – при том всеобщем условии, что жизнь наша здесь временна, как аренда жилья. Что придется, раньше или позднее, нам всем и каждому это жилье покинуть, освободить – вернее, освободить от него себя.

Уже в миг зачатия подписывается каждому существу, отправляющемуся жить, приговор-неизвестно-за-что для приведения в исполнение-неизвестно- когда, но, с вероятностью, приближающейся к стопроцентной, не позднее биологически предельного срока жизни (со статистическим люфтом от – до) для особей данного вида. Для собаки это, самое большее, лет пятнадцать – двадцать, для человека…

Тяжко, конечно: четверть века почти оставаться в детском убеждении, что будешь пребывать тут всегда, что все по какому-то недоразумению умирают, а ты ни в коем случае, никогда, ни за что, – и вдруг вмиг очнуться и осознать, что ты из всеобщего правила не исключение.

Но, хочу вас спросить: легко ли представить, что – исключение? Что придет момент, когда все-все-все умерли, а ты живешь себе и живешь? Как у Фредерика Брауна: «Последний человек на Земле сидел в комнате. В дверь постучались…»

Вот он самый кошмар-то был бы. В таком положении ответа – ЗАЧЕМ – уже точно не было бы.

Тут, на постоялом дворе нашей жизни, приходится каждому что-то для себя решать. Принять какую-то версию, более или менее общую, или свою доморощенную. В чем-то увериться или о чем-то с собой условиться, хотя бы ненадолго. Или – как делает большинство, не перегружающее себя размышлениями, – просто забывать, забывать снова и снова, уходить от неразрешимости испытанным детским способом: вытеснять из сознания.

Я что-то подобное мучительно пережил в первый раз в возрасте около шести лет. Безо всякого физиологического повода, никакой такой дурноты – просто открылось… И вся последующая жизнь – желал того или не желал, помнил или нет – превратилась в вопрос, ответ на который можно получить только из-за поворота, который впереди. Из-за горизонта, за которым окажемся. После последней точки того

текста, который есть наша земная, здешне-сейчасная жизнь.

Текст, который вы прочитаете далее – часть этого жизневопроса, с некоторыми заглядками – не ответами, но наводками.

Стихи, случается, знают больше, чем их авторы.

Разговор попутчиков в поезде бытия

От дома моего вокзалсовсем недалеко.Он жизнь свою с моей связалестественно, легко.То замирает, то гудит,рокочет как завод,то будит ночью как бандит,то как дитя зовет.Всю жизнь уходят поездав неведомую даль,в невиданные города,в седую Навсегдаль.А я, поездив вдоль и вширь,допрыгав до седин,постиг, что каждый – пассажир,и поезд наш един.Кому подальше ехать в нем,кому совсем чуть-чуть,но каждый, ночью или днем,сойдет куда-нибудь.– Прости, попутчик, что тебесобой я докучал,как гвоздь торчал в твоей судьбе,права свои качал.Прощай. Обиды не держу,а коль обидел – жаль.На пересадку выхожу,на поезд в Навсегдаль.– Трепещешь? Страшно?– А чегобояться? Страх наврет.И ты до места своегодоедешь в свой черед.– На пересадку? А куда?– Покажут. Подвезут.– А вдруг в пустое никогда?А вдруг на страшный суд?– Не думаю – скорей, на свет.Дождись – узнаешь сам.Здесь лишь вопрос, а там – ответ.Я верю небесам,там столько разного: смотри,какое море звезди сколько тайн у них внутри.Ответ не будет прост.Там жизнь своя. Там ПЕРЕХОДв иные времена –нам иногда их тайный кодявляется из сна.– Мне к звездам неохота плыть,хочу лишь одного:своих любить, любимым бытьи больше ничего.Мы здесь живем, сейчас и здеськак ручейки течем,и если я исчезну весь,то смысла нет ни в чем.– Весь не исчезнешь. Станешь тем,чем был без «нет» и «да»,с добавкой музыкальных темдушевного труда.Ты столько раз уже, растя,себя уничтожал,дивился смерти, как дитя,и вновь себя рожал.Невозвращенец в жизнь свою,ты мог бы это знать:удел посеявших семью –потери пожинать.Но расставания законвключает и возврат –кого любил, с кем был знаком,кому и не был рад.– Последнего не надо, нет.Послушай, книгочей,а сколько в космосе планетбез наглых сволочей?– Ноль целых. И не целых – ноль.Пойми, душа не шёлк.Ты принял жизнь – прими и боль.До встречи! Я пошел.

Жизнь в посмертии открывается непосредственно, как живая реальность, связанная с нашей, здешне-теперешней, только избранным одиночкам. (Из близких к нам по времени людей – болгарской ясновидице Ванге.)

Остальным может приоткрываться в редкие мгновения – в вещих снах, например, где ушедшие предупреждают живых о чем-то, – и все равно остается под знаком вопроса, великого вопроса вопросов. Да и было бы скучно, согласитесь, скучно и тоскливо, если бы жизнь и смерть остались для нас без тайн, как вызубренный учебник.