Мемориал пустот
Шрифт:
— Потерпевший, показывайте.
Я протолкался мимо сгрудившихся в прихожей понятых, набранных из соседей. Трельяж оказался плотно придвинут к стене. Чтобы найти за ним дверь, требовалось искать её специально.
— Вот же… сука. Посторонитесь, пожалуйста.
Деревянные ножки проскрипели по полу, а парочка моих швов, похоже, разошлась. Заглянувшая за трельяж первой любопытная соседка ахнула. Капитан потянул за скобу, отчего забитая гвоздями дверь заскрипела, но не поддалась.
— Ну-ка, Мишаня, давай, — кивнул он здоровому парню в форме ППС с коротко стриженной головой.
—
— Обойдёмся.
Мишаня схватился за ручку, упёрся ногой в косяк, и дверь, взвизгнув вылезающими из дерева гвоздями, распахнулась.
Хоровой стон раздался в квартире. Сгрудившиеся в прихожей люди в ужасе принялись все разом пробираться к выходу, началась давка. Наплевав на смрад заброшенной скотобойни, я поднырнул под чей-то локоть и первым вошёл в комнату. Окна здесь были заклеены почти полностью, пыль плясала в редких лучах закатного солнца, чудом проникших внутрь. Сквозь оглушающую трупную вонь понемногу пробивались и другие запахи: фекалий, немытого тела. Старости, смерти.
Когда глаза немного привыкли к темноте, возле стены проступил продавленный диван, по которому расползлось и частично впиталось в обивку что-то тёмное, закутанное в шали и тряпки, протекающее густым ихором. Над диваном на стене висела радиоточка, но сейчас она молчала. В дальнем углу комнаты от мусора был расчищен пятачок пола метр на метр, там лежал тонкий измурзанный матрасик, стоял никелированный горшок с крышкой и были аккуратно, с любовью разложены в ряд какие-то предметы. Сокровища. Я разглядел голову от барби, плюшевого слона, из-за вылезшей набивки больше похожего на тряпку, колпачок от красного фломастера, тщательно разглаженную обёртку «сникерса»…
В дверь заглянул капитан, затем прошёл к окну и принялся гадливо отрывать от стекла газеты и мешки. Стало чуть светлее. Открыть форточку он не смог — ручек не было.
— Твою дивизию, — пробормотал он. — Это что ж такое…
— Это бабушка, — ответил я, не оборачиваясь, продолжая рассматривать захламлённое помещение. — Хозяйка квартиры.
— Они её тут что, замурова…
— Тш-ш, тихо! Слышите?
В наступившей тишине стало слышно, как причитает и матерится кто-то на лестнице, как проезжают за окном редкие машины, переминается в прихожей не решающийся ни войти, ни убежать Мишаня. И как тихонько скрипнула дверца покосившегося платяного шкафа, громоздящегося в одном из углов комнаты. Я осторожно шагнул вперёд.
— Привет, малышка. Меня зовут дядя Костя, помнишь, ты спрашивала?
Ответа не последовало, но дверца скрипнула снова, приоткрывшись ещё на пару сантиметров.
— А тебя как зовут?
Поднятая нами пыль медленно оседала на пол. Под чьим-то весом хрустнуло битое стекло.
— Настя…
Я вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь, хотя и знал, что без толку: через минуту весь отдел соберётся возле замочной скважины, изо всех сил напрягая слух. И плевать.
— А, герой, — Анастасия Павловна тепло улыбнулась. На её суровом лице с опущенными уголками губ улыбка всегда смотрелась
— Я всё обдумал.
Дородная женщина сразу поскучнела лицом.
— И не передумал, сама вижу. Ой, хорошо ли обдумал, Костик… Ну зачем тебе этот крест, а? Ты молодой совсем, вся жизнь впереди. Девушку хорошую встретишь, своих наделаешь… А бедняжка эта, ты хоть представляешь, что у неё в голове? Знаешь, что такая жизнь с детишками делает? Я вот знаю, повидала. Нет, ты на меня посмотри. Ты знаешь, сколько она там просидела? А с прошлой осени — наедине с трупом бабушки. От такого и взрослые мужики на раз ломаются.
— Я понимаю.
— Да что ты там понимаешь!
— Я с ней общался, она полностью сохранна.
— Да уж знаю, что общался: вон, второй месяц из интерната не вылезаешь, пока Зинка за двоих впахивает.
Я не дал себя сбить.
— Послушайте, я всё понимаю, поверьте: сам насмотрелся, как приёмные родители из кожи вон лезут, всё равно не справляются, отказываются, потом в церковь бегают грех замаливать. Потому что к девяти годам там уже зверята, а не дети, давайте уж без обиняков. Но тут другое.
— Ой ли.
— Точно другое. Настя — умница, ответственная, привязчивая до смерти. Хвостиком за нянечками ходит, присматривает за младшими. Речь чистая, сама себя обслуживает, это же уникальный случай! Бабушка была учителем литературы, интеллигентнейший человек. Она девочку до самого конца сама всему учила, радиоточку выключали только на ночь. А Настя за ней, парализованной, ухаживала как могла. Они не позволили друг другу озвереть, понимаете? Ну нельзя её в интернате оставлять! Я справлюсь, вы же знаете.
— Это ты сейчас так считаешь, а что, если нет? Об этом подумал? Вот, чёрным по белому написано: оставшись одна, поначалу впадала в истерику, потом вообще в сопор. Боится закрытых дверей, двадцать раз за ночь поднимается проверить, что палата не заперта. А спит под кроватью, между прочим, как привыкла. Ещё: панические атаки, ночные кошмары, социальная дезадаптация и уже три — три! — пресечённые попытки самоистязания с момента поступления, — она подняла на меня глаза. — У девочки страшная травма, Кость, и гарантий на излечение вообще когда-либо нет, ей нужен постоянный специальный уход. Коли не бабкино воспитание, она, может, и говорить бы не начала. Если ты не выдержишь и сдашься, бросишь её, как мать бросила, она этого не переживёт, понимаешь? Готов ты к такой ответственности на всю жизнь? Готов всё обеспечить, что ей нужно?
— Мне кажется, в первую очередь Насте нужно, — тихо проговорил я, глядя начальнице в глаза, — чтобы её любили.
Анастасия Павловна грузно откинулась на спинку лакированного стула, отчего пожилая мебель горестно заскрипела. Взгляд её оставался таким же пристальным и строгим, но опущенные уголки губ навестила тень улыбки. Почти уверен, что мне не показалось.
— Всё-то он понимает, посмотрите на него, — пробурчала женщина. — Раз такой понятливый, то, может, представляешь себе заодно, какие шансы у одинокого мужика, не родственника, выбить себе опеку над маленькой девочкой?