Мемориал
Шрифт:
— И что теперь? — мрачно спросил Сергей.
— Теперь? Теперь надо понемногу осаживать снизу. Спиливать по кусочку, и он будет опускаться. Работы не на один день.
Все молчали. Но возиться с этим деревом столько времени не хотелось.
Если бы это зависело от меня, — наконец сказал я, — то я СПИЛИЛ БЫ ЭТУ БЕРЁЗУ.
Ещё того не легче! Да ведь мне и подойти туда страшно! Наверное, я схожу… ЛУЧШЕ ТЕБЕ ЗАМОЛЧАТЬ.
Вконец озадаченный, я покорно замолчал.
— Не-ет, — протянул Сергей, глядя на огромный ствол, нависший над землёй.
— Правильно, —
— А может и впрямь?.. — пробормотал Фёдор.
— А-а, — махнул рукой Сергей. — Попробуем.
Он взял пилу, покрутился вокруг берёзы и заглушил мотор.
— Не получается, — сказал он. — Здесь никак не воткнуться, что бы срезать с этой стороны. Надо вставать как раз под баобабом.
— Боишься, что ли? — спросил Фёдор. — Ну, давай мне.
— Может, всё-таки не надо? — выдавил из себя Костя.
Фёдор завёл пилу.
Мы затаили дыхание.
Костя присел на корточки около самой берёзы.
— ОТОЙДИ, — сказал я ему. — ЕЩЁ ТЕБЯ ЗАДЕНЕТ…
Костя послушался, а я лишь тогда понял, что он сидел не просто так. Он смотрел на разрез. Он хотел предупредить Фёдора, как только щель начнёт расширяться. Я решил сам исправить свою ошибку и занял Костино место.
А из поднебесья уже пикировал злой кладбищенский ветер.
Разрез ещё и не шелохнулся, когда над головой что-то хрустнуло. Я взглянул наверх и увидел, что махина ствола шевельнулась.
— Убегай! — хотел я крикнуть Фёдору, но слова застряли в горле, и я лишь закашлялся.
Берёза сорвалась с места и прыгнула вперёд метра на три. Фёдор ласточкой нырнул под обваливающийся баобаб, и опередил его лишь на мгновение. Громадина рухнула буквально на волосок от его пятки, да, впрочем, и от меня. Сила удара была такова, что на соседних могилах подпрыгнули камни.
А вот про пилу Фёдор забыл. И пока он стремился унять свои дрожащие коленки, мы с грустью рассматривали то, что от неё осталось.
Восстановлению это не подлежало.
Эта пила стоила двадцать шесть тысяч, и чтобы их отработать, нам четверым придётся трудиться около месяца. ТЕБЕ БУДЕТ ДОСТАТОЧНО ОДНОГО РАЗА, ЗМЕЁНЫШ. И раньше этого срока бросить работу на кладбище не удастся.
Так нам отомстил старый тополь.
Весь оставшийся день у меня ужасно болела голова. Мысли путались, чужие пугали меня своей неожиданностью и злобой, а свои разбегались, как крысы с тонущего корабля. Я нервничал и вздрагивал от малейшего шороха, так что даже Бабушка заметила, что я плохо выгляжу. Света предложила мне лечь поспать. Такая перспектива привела меня в ужас — мне до сих пор ещё мерещилась кровь на руках, а в ушах гремел дьявольский смех.
Сергей с Фёдором съездили в контору и рассказали о случившемся. Бензопилу нам дали другую, старую. Деньги, естественно, с нас вычтут. Фёдора перевели обратно на Смоленское, решив, что мы лучше справимся без него. Вопрос о трактористе, таким образом, оказался вновь
Утром же я решил съездить в Институт проконсультироваться насчет диплома. Старая знакомая — белая кошка — проводила меня своим синим взглядом. Она сидела на этот раз под скамейкой и пожирала голубя. Из точёной маленькой пасти клочками падала красная пена.
Моего преподавателя не оказалось на месте. Пришлось ни с чем возвращаться домой. К несчастью, в эти поздние утренние часы в расписании электричек был перерыв, и мне пришлось ехать на метро.
В ожидании поезда я стоял и смотрел в оскаленную пасть тоннеля. Внезапно к горлу снова подкатила тошнота, по голове разлилась пульсирующая боль и хлынула сверху вниз стремительным водопадом. В животе начались спазмы. Ноги подкосились, и я стал медленно оседать на колени. Гула подъезжающего поезда я не услышал, лишь взглянул на него из последних сил. Машинист был в чёрном плаще, широкополая шляпа почти закрывала лицо. Я разглядел только его левый глаз, и был он абсолютно чёрен, и эта чернота выплеснулась из него мутным мрачным потоком и захлестнула меня с головой…
Их было трое — разводящий и двое часовых. Два желторотых бойца и старый хромой сержант. Что поделать, если все на фронте… От этих там не много проку, а кто-то же должен остаться в городе!
Если бы это зависело от меня, то я для внутренней службы отобрал бы самых надёжных людей, способных противостоять диверсиям. Но командование распорядилось по-другому.
Что ж, это лишь облегчало мою задачу.
Итак, их было трое, а у меня оставалось всего-навсего четырнадцать минут.
— Ускорьте шаг, сержант! — приказал я. Он не ответил, но по его свистящему дыханию чувствовалось, что быстрый темп отнюдь не доставляет ему удовольствия.
Отпущенное время сократилось почти вдвое, когда луч фонарика сержанта нащупал калитку во внешнем заборе из колючей проволоки. Лязгнул замок. Моя правая рука коснулась холодной рукоятки браунинга.
Часовой первого поста прогуливался где-то по периметру, образованному двумя рядами колючки. Тёмные силуэты ангаров высились за внутренним ограждением.
Часовой, ясно, услышал лязг замка и увидел пляшущий луч фонарика. Наверняка он сообразил, что так неосмотрительно может себя вести только проверяющий. Поэтому во властном окрике, раздавшемся из темноты, преобладало не столько напряжённое внимание, сколько самодовольство.
— Стой, кто идёт!
— Разводящий, — процедил сквозь зубы сержант. Он был очень зол — на меня, на погоду, на свою изувеченную в боях ногу. На педантичного часового, который (видит — свои!) позволяет себе поступать по Уставу — буква в букву.