Меморист
Шрифт:
Суббота, 26 апреля, 09.45
Люсиан Гласс и его начальник, глава БПИ Дуглас Коумли, сидели за однонаправленным зеркалом и наблюдали за тем, как следователь нью-йоркского управления полиции Барри Брэнч беседует с Малахаем Самюэльсом. На потертом столике между ними лежала тонкая темно-синяя книжечка размером приблизительно пять квадратных дюймов. На обложке тиснение золотом: слово «Паспорт», изображение орла и более мелким шрифтом «Соединенные Штаты Америки».
Малахай не протягивал к книжечке руку, даже не смотрел на нее. Люсиан это знал, потому
На протяжении нескольких месяцев он почти ежедневно видел Самюэльса, однако ему редко предоставлялась возможность внимательно исследовать его лицо. И вот сейчас Люсиана завораживали его непроницаемый взгляд и бесконечное самообладание. Малахай был слишком спокоен. Даже невиновные нервничают, когда их допрашивает полиция. Возможно ли, что Самюэльс загипнотизировал себя, заставив погрузиться в это состояние полного безразличия? В конце концов, он мастер гипноза и регулярно использует эту технику, исцеляя своих юных пациентов.
Перевернув лист, Люсиан начал набрасывать новый портрет.
— Поэтому мы официально закрываем наше расследование, — раздраженно произнес следователь Брэнч, словно винил в этом Малахая.
Яростным движением он переместил паспорт через невидимую границу, проходящую посередине столика.
Малахай не спеша взял книжечку, даже не взглянув на нее.
— Итак, вы наконец нашли этого злодея. И кто же это?
На протяжении нескольких месяцев Гласс слушал медоточивый голос Самюэльса, однако неторопливая, размеренная речь доктора по-прежнему выводила его из себя. Она была слишком обдуманной. Подобно расслабленным манерам Малахая, его голос что-то скрывал. Вот и сейчас он сидел перед следователем Брэнчем, словно испанский дворянин XVII века, позирующий Ван Дейку, излучая властную самоуверенность и аристократизм. Люсиан был убежден, что все поведение Малахая — это сознательная, тщательно спланированная дымовая завеса. Окружающие видят только то, что он сам хочет им показать: целеустремленного психолога, самоотверженного исследователя-иконоборца. Но за самоуверенным, претенциозным фасадом Гласс видел несчастного, испуганного человека, отчаянно жаждавшего… чего? Люсиан видел только само страстное желание, но не его объект.
— Я ничего не могу вам сообщить до тех пор, пока подозреваемому не будет предъявлено официальное обвинение, — сказал следователь Брэнч.
— Этот человек заслуживает самого сурового наказания. На его совести несколько зверских преступлений.
Взгляд Люсиана заметил сострадание, сверкнувшее в черных глазах Малахая, такое искреннее, что никто даже не заподозрил бы, что этот психолог с мировым именем, потомок старинного, влиятельного нью-йоркского семейства способен приказать отнять человеческую жизнь.
Брэнч, мужчина лет под шестьдесят, судя по виду, последние несколько лет просидевший на кабинетной работе, поставил руки на стол и рывком поднялся на ноги.
— Позвольте вас проводить, мистер Самюэльс.
За однонаправленным зеркалом Дуглас Коумли тоже встал.
— Надеюсь, художник, чутье тебя не подводит. Я должен через десять дней свернуть твою лавочку, а не выделять дополнительное
— И часто чутье меня подводило? — спросил Люсиан.
— Однако раньше у тебя всегда находилось для меня что-нибудь еще. Что-нибудь такое… можно ли назвать это доказательствами?
— Я хорошо знаю этого человека. Несколько месяцев я наблюдал за ним, слушал его разговоры. Малахай Самюэльс не сможет устоять перед соблазном выследить второй «инструмент памяти».
— Он не сможет? — скептически спросил Коумли. — Или ты не сможешь?
Времени для споров не было. Малахай получил пропуск на выход и в самое ближайшее время покинет здание, и Гласс последует за ним, куда бы он ни направился. По крайней мере, в течение ближайших десяти дней. А в настоящий момент, хотелось надеяться, это означало посадку на самолет, вылетающий в Вену.
ГЛАВА 20
Вена, Австрия
Суббота, 26 апреля, 15.03
— Наверное, вы с ног валитесь от усталости. Позвольте подвезти вас до гостиницы, — предложил Себастьян, когда они вышли на улицу.
— Не думаю, что я смогу заснуть. Наверное, я лучше немного погуляю по городу.
— Когда вы в последний раз чего-нибудь ели? — Себастьян указал на кафе неподалеку, на которое Меер обратила внимание, еще когда они только приехали сюда.
— Спасибо, но вы и так сделали для меня слишком много. Я больше не могу злоупотреблять вашим временем.
— Ваш отец ни за что не простит мне, если я брошу вас одну в ваш первый день в Вене. Позвольте хотя бы угостить вас чашкой кофе. Вам станет лучше.
Мысль о кофе пришлась Меер по душе, и, сказать по правде, ей совсем не хотелось возвращаться в пустой гостиничный номер.
Они направились к перекрестку, и Себастьян стал рассказывать о венских кафе, поддерживая непрерывный монолог, призванный, не сомневалась Меер, развеять ее тоску.
— У каждого жителя Вены есть свое любимое кафе, рядом с домом или с работой. И его посещение — ежедневный ритуал. Кажется, человек часами может сидеть за столиком, нянча одну чашку кофе и кусок штруделя.
Себастьян открыл перед ней дверь, и Меер вошла в кафе «У Гавелки». И тотчас же ее со всех сторон окружили аппетитные ароматы. Казалось, это была сцена из другой эпохи. Бесшумно сновали официанты в черных сюртуках и белых фартуках, многократно отражаясь в больших зеркалах во всю стену, расширявших зрительно пространство небольшого зала. Тяжелые ржаво-бурые бархатные шторы с белыми кружевными ламбрекенами придавали помещению ощущение интимности и в то же время роскоши.
Они сели за столик с мраморной столешницей, и Меер, оглядев рыжевато-коричневый потолок и закопченные стены, прониклась тоской по ушедшей эпохе, которую ей не довелось застать.
— Что вы хотите? — спросил Себастьян.
— Черный кофе, без сахара.
— А поесть ничего? Ну, мы, по крайней мере, закажем домашние buchteln фрау Гавелки. Это восхитительные булочки с повидлом, а вам обязательно нужно что-нибудь съесть.
— Вы произведете очень хорошее впечатление на моего отца.