Меморист
Шрифт:
— И там похоронены мумифицированные сердца?
— Да. Склеп является туристической достопримечательностью. Конечно, не главной, но любопытных он привлекает. Ты о нем читала?
— Наверное. А почему внутренние органы и сердце отделялись от остального тела?
— Все это началось в начале XVII века, с одного императора, кажется, Фердинанда IV, захотевшего положить свое сердце в ногах Богоматери…
— Мне бы хотелось посмотреть на кладбище сердец, — перебила отца Меер. — Все это кажется таким странным.
— Наверное, я смогу провести тебя туда завтра утром, до того
— Я и одна схожу, ничего страшного. Знаешь, я уже давно выросла и могу обойтись без няньки.
— На самом деле не можешь — два человека погибли, — резко прошептал Джереми. — У следователя Фиске пока что нет ни одной ниточки. Здесь работают серьезные профессионалы, и они не совершают ошибок. По крайней мере, таких, которые обнаружила бы полиция. Ты должна мне обещать, что никуда не будешь ходить одна.
Меер собиралась было оспорить это утверждение, но сдержалась.
— Может быть, с тобой сходит Себастьян. А может быть, мне удастся перенести встречу на другое время и отправиться с тобой. Я с ним переговорю. Может быть, и Малахай тоже захочет составить нам компанию. Особенно если я устрою частную экскурсию.
— Так сколько же нянек мне нужно? — улыбнулась девушка.
— Нет, я просто подумал, что он тоже захочет посмотреть.
Растущие по обе стороны от дороги вечнозеленые туи отбрасывали темные длинные тени.
— А я и не знал, что ты владеешь немецким, — после долгого молчания сказал Джереми.
— Что? Я не знаю немецкий.
— Сегодня утром, когда сработала сигнализация, ты говорила по-немецки.
Меер пожала плечами.
— Наверное, нахваталась несколько слов, с тех пор как в Вене.
— И в квартале из нескольких домов ты безошибочно определила тот, в котором находится Общество.
— Но как? Я там никогда раньше не бывала.
— В этой жизни.
— Папа, — тихо промолвила Меер, стараясь сдержать в голосе враждебность, но безуспешно, — давай не будем заводить этот разговор. Не здесь и не сейчас.
— Милая моя, ну почему ты так упорно пытаешься убедить себя…
— Ни в чем я себя не убеждаю. Я для себя решила, как хочу прожить свою жизнь, так что ты можешь избавить меня от этой лекции про колесо душ, ангела забвения, божественные искры света и все остальные мистические теории перевоплощения из Каббалы. Можешь говорить об этом с Малахаем, когда меня нет рядом. — Даже хотя сейчас у нее не было полной уверенности, как раньше, Меер говорила так, как всегда отвечала на эти аргументы, используя наполовину свои собственные слова, наполовину слова своей матери. За этой же самой борьбой она втайне следила в детстве, когда родители думали, что она спит и ничего не слышит. У нее мелькнула мысль, насколько точно она повторяет доводы матери, потому что отец заметно встревожился.
— Мать оказала на тебя сильное влияние, да? — сказал он. — Мне очень хочется убедить тебя в том, что, поверив, ты обретешь великое спокойствие.
Меер собиралась было возразить, но отец ее остановил.
— Нет, ты права. Не сейчас. Нам нужно вернуться на похороны. Если мы пойдем по этой аллее, я все-таки успею показать
Звук их шагов, таких несхожих, подчеркивал физическое и эмоциональное расстояние между ними. Отец и дочь молча прошли еще несколько сотен метров до небольшого зеленого островка, отгороженного чугунной решеткой. К небу вздымался белый обелиск, окруженный коническими туями, простой, но в то же время величественный. На лицевой стороне было высечено черными готическими буквами одно слово — фамилия. Молодая женщина ощутила прилив скорби, поняв, что перед ней могила Бетховена. Во рту у нее пересохло, глаза тоже оставались сухими, но в груди она чувствовала бесконечную тоску и пустоту.
Подождав немного, отец сказал:
— Нам пора идти.
На обратной дороге Джереми указал дочери места вечного успокоения Иоганна Брамса и Франца Шуберта.
Проходя мимо прекрасных памятников прожитым жизням и ушедшим людям, Меер обратила внимание на то, что перед некоторыми надгробиями лежали свежие цветы — как правило, на могилах людей известных. Ее мать как-то сказала, что человек на самом деле не умирает, пока его кто-то помнит и любит.
— Здесь похоронены все великие австрийцы. Архитекторы, политики, художники, писатели — и несколько членов Общества памяти. Кажется, если мы продолжим путь по этой аллее, нам встретится… — Джереми остановился перед изваянием ангела с детально проработанными крыльями. — Да, вот она.
Скорбь на лице статуи была такой искренней, что Меер застыла перед ней как прикованная. Ангел положил руку на могильный камень, который охранял, словно это было любимое живое существо, а не неодушевленный предмет.
— Чья это могила? — спросила Меер.
— Жены одного из основателей нашего общества, — ответил отец, читая вслух надпись на надгробии: — «Марго Нидермайер, 1779–1814. Целый мир воспоминаний будет вечно звучать в этом печальном, золотом аккорде».
ГЛАВА 37
Вена, Австрия
Понедельник, 28 апреля, 18.08
— Будьте осторожны, — в третий раз предупредил его по телефону клиент.
Пауль Пертцлер едва сдерживал свое раздражение. Клиент с самого начала постоянно читал ему нотации, словно он был неуклюжим тугодумом. Пертцлер успешно похитил письмо Бетховена и антикварную шкатулку с играми, но ему нельзя прикасаться к этим драгоценным вещам. Передвинув видеокамеру, он направил ее в сторону от шкатулки, на пустой участок стены, тщательно следя за тем, чтобы в кадр не попало ничего компрометирующего.
— Я потерял картинку. — Голос в трубке оставался сдержанным, но в нем сквозило нетерпение.
Мысленно усмехнувшись, Пауль молча ждал.
— Вы меня слышите? Я сказал, что потерял картинку!
Пертцлер подумал было о том, чтобы разорвать компьютерное соединение, посредством которого он разговаривал с заказчиком и одновременно показывал ему предмет.
— Чем вы там занимаетесь? — Покупатель не скрывал свое недовольство.
Но даже за большие деньги клиент не купил себе право быть грубым.