Мендель Маранц
Шрифт:
Мильтон лежал в гамаке на веранде и размышлял о том, как изменить свою жизнь. Если он начнет специализироваться в какой-нибудь области, скажем, в зубоврачебном деле, то со временем он сможет занять видное место в этой области и тогда всю жизнь будет рвать зубы. Или в ветеринарии – и тогда до конца своих дней он будет осматривать скот на бесчисленных ранчо! Может ли он примириться с такой жизнью? Но и тратить свою энергию на мелочи – совсем неразумно. Наш век – век специализации… Он больше не будет валяться на мягких диванах своего тестя, не будет предаваться праздности, убаюканный любовью Сарры. Если Мендель,
Эта мысль вспыхнула в его уме, как искра под колесом железнодорожного вагона. Он уже видел в своем воображении, как он находит такое медицинское средство, которое решает вопрос о всех известных людям болезнях и, таким образом, оздоровит жизнь семьи и общества. Ему чудилась международная медицинская выставка, где его средство получает патент, где ученые всего мира интересуются его трудами и восхваляют автора – Мильтона Шпица!
Но понимала ли его Сарра? Могла ли она понять и оценить эту великую идею, заключенную в его мозгу? Нисколько! Она постепенно ушла из сферы его жизни, интересовалась только ребенком, лепетала с ним по-детски, как полоумная, и часто, когда они по вечерам гуляли вместе, по сельской дороге, глядя на беспредельное, озаренное звездами небо, она вдруг восклицала: «А знаешь, Мильтон, у нашего Соломона режутся зубки!». И тогда Мильтон, вечно занятый мучивший его мыслью об универсальном средстве, как бы очнувшись, отвечал: «Убавь ему молока». – и в мрачном молчании шел дальше.
Неужели к этому свелись ее мечты об идеальных отношениях между мужем и женой? Ведь она всю жизнь чувствовала, что живет за тюремными стенами и мечтала о том дне, когда станет свободной. Неужели эта свобода – только другой вид рабства? Ее жизнь уже и теперь была лишь частью жизни ее ребенка. Все ее мысли и разговоры были только о нем. Он будет играть на рояле, он поедет учиться в Париж, он изумит весь мир, когда вырастет…
– Глупости, – говорил Мильтон. – Неужели мы должны жить только для ребенка?
Он почему-то всегда раздражался, когда видел как она особенно нежно прижимала к сердцу ребенка.
– Мильтон, если тебе здесь надоело, то почему тебе не проехаться куда-нибудь?
– Чтобы потом вернуться к тому, от чего уехал?
– А неужели ты хотел бы уехать… на… всегда? – с трудом выговорила Сарра.
Они были одни. Зельда унесла ребенка спать. Небо на западе потускнело, окрасившись желтоватым светом, предшествовавшим сумеркам. Длинные пальцы теней протянулись по лужайке, – первые вестники наступающей ночи, начинавшей окутывать ярко раскрашенные коттеджи Маранца и Мильтона Шпица. В сумерках будет легче поговорить по душам. Темнота легла нежными тенями на их лица; яснее обозначились на них грустные мысли, скрадывавшиеся солнечным светом.
– Скажи мне откровенно, Мильтон, тебе просто надоела семейная жизнь, и ты хочешь избавиться от нее?
– К чему этот вопрос? Когда мне надоест, я так и скажу тебе прямо и откровенно.
Сарра придвинулась ближе и взяла его за руку.
– Но скажи мне, пожалуйста, Мильтон, думаешь ли ты еще обо мне хоть немного?.. Почему ты так изменился?
Слезы блестели в ее больших черных глазах. Мильтон склонил голову.
– Ты не понимаешь меня, Сарра. Я просто немного устал от этой приятной, тихой жизни, от всей этой семейной обстановки. Она потеряла для меня свою прелесть. И я должен уехать…
Он взял ее руку и привлек к себе. Она не сопротивлялась и только тихонько всхлипывала.
– Сарра, прости меня. Я люблю тебя… люблю тебя, – повторял он, как будто хотел уверить ее и себя в своей любви к ней.
Но Сарра нежно освободилась от его объятий и вытерла слезы.
– Не обращай на меня внимания, Мильтон. Я дура. Поезжай, куда хочешь и желаю тебе счастья.
Ее голос прозвучал так же холодно, как кусок льда в пустом стакане.
– Здесь мой домашний очаг, и здесь я и останусь!
Сарра пристально посмотрела на него. «Неужели он и в самом деле говорит то, что думает?» Она бросилась ему на шею и залилась слезами.
– Если это жертва с твоей стороны, то я предпочла бы, чтобы ты уехал. Ведь ты хотел бы уехать?
– Нет. Я не оставлю тебя. О! Это прозвучало так сладко!
– Даже на короткое время? – умоляла она.
– Нет, может быть мне придется уехать заграницу на некоторое время, – сказал он, – если ты не станешь возражать. Но только ты должна дать мне слово, что не будешь плакать.
– Хорошо, я обещаю…
– Тогда я поеду… ради тебя…
– Я так счастлива… – Чуть слышно произнесла Сарра, и Мильтон принял этот вздох за скрытую радость. И вдруг, из глубины наболевшего сердца вырвался резкий, нервный смех – смех заглушенных слез, ибо она дала ему слово не плакать.
– Наконец-то ты засмеялась, – вздохнул Мильтон с облегчением. – Ну, теперь мы обо всем поговорили и опять будем друзьями, не так ли? – добавил он, целуя ее в лоб.
Но Сарра ничего не сказала в ответ. Она продолжала смеяться.
XVII. Жертва
На другой день в доме у Маранцев царила необыкновенная суматоха.
– Ну, хорошо, если ты его отпускаешь, то мне все равно, – говорила Зельда дочери. – Но зачем затевать банкет, да еще так внезапно? Ты хочешь, чтобы я разорвалась на части? А я вот уеду на неделю, ты и делай сама, как знаешь, – хоть бейся головой об стенку!
Но когда начались приготовления к банкету, всю работу взяла на себя Зельда.
– Послушай, Сарра, если ты хочешь, чтобы все шло хорошо, то, пожалуйста, уходи отсюда… Молли, ну кто так чистит рыбу? Подожди, я тебе сейчас покажу. Где ты видела, Сэди, чтобы фрикадельки делались без чеснока? Ты думаешь, что если мы живем на Пятой Авеню, так уже потеряли всякий вкус? А это разве лапша? Шнурки для ботинок – вот что это такое, а не лапша!
Надев на себя фартук, Зельда почти все делала сама, как в то время, когда они жили на улице Питт, и только покрикивала на служанок, чтобы ей не мешали.
Наступил вечер банкета. Скоро соберутся все родственники: Бернард Шнапс с Мириам, Дебора и Макс, Жанни и Марк, Леон и Далила. Этому банкету придавалось особое значение.
– Кто знает, какие глупые сплетни могут распространиться по случаю отъезда Мильтона. Еще скажут, что он бросает Сарру, сохрани Бог!
Однако Бернард, подозрительно сморщив лоб, спросил: