Меншиков
Шрифт:
— Вы, как француз, — сказал он, — хорошо понимаете, что не может быть большей ошибки, чем неправильно оценить способности русских совать нос, куда не положено.
Лефорт возразил:
— А я полагаю, что не может быть большей ошибки, чем неправильно оценить способность и силу России стоять твердо на защите своих рубежей.
Словом, губернатор перестарался.
За послами стали следить как за лазутчиками. Рижские лавочники, словно сговорившись, начали брать с русских втридорога за продукты. Для Петра Рига стала «проклятым местом». О своей жизни там он писал:
Не забыл Петр упомянуть и о том, как торговые люди «лаются» в Риге за «копейку» и «жмутся и продают втрое».
С тех пор Петр никогда Риги не забывал. Начиная войну с шведским королем, он вспомнил и о «проклятом городе», Когда он осадил Ригу и бросил в нее первые три бомбы, он написал Меншикову: «Тако господь бог сподобил нам видеть начало отмщения сему проклятому месту».
Однако, невзирая на все препоны, чинимые Дальбером, Меншиков все же разведал и доложил Петру и о численности гарнизона крепости, и об укреплениях: рвах, фортах, контр-экскарпах, — что укреплено гораздо и что недоделано, — и даже добыл образец солдатского снаряжения.
Переправившись на лодке через Двину, Петр 10 апреля, тремя днями прежде послов, прибыл в Митаву.
За Двиной, в Курляндии, — другой прием.
Герцог Курляндский Фридрих-Казимир встретил русских путешественников особо радушно. Три недели Петр пробыл в Митаве: был в гостях у герцога и герцогини, знакомился с купцами, ремесленниками, подрядчиками…
В Курляндии славились плотники по ремонту поврежденных судов, — особо искусно вытесывали они килевые части шпангоутов, наиболее подверженные порче, поломке. И Петр немедля решил сам перенять у них это искусство и заставил своих волонтеров учиться тесать «по-курляндски».
Тесали старательно. Чисто, в отделку, получалось у самого Петра, у Данилыча, у десятника второго десятка Плещеева Федора. Вытесанное Петром «по месту» бревно герцог приказал поместить в митавский музей.
В Либаве Петр впервые увидел Балтийское море. Вздыхал:
— Благодать-то какая! Вот бы…
Крякал, потирал руки, торопливо шагая по отмели у самой воды, резко дергал плечом.
«Теперь дорвался до заветного морюшка — не оторвешь, — думал Данилыч, еле поспевая за государем. — Посуху теперь в Пруссию не поедет, шабаш!..»
— Н-да-а, мин брудор!.. Есть шуба и на волке, да пришита! — с завистью выговаривал Петр, обращаясь к Данилычу. — Этакая морская благодать — и у такого маленького государства!..
Как и следовало ожидать, Петр решил отправиться в Пруссию морем.
Посольство отправилось в Кенигсберг — столицу Пруссии — сухим путем.
Курфюрст Бранденбургский Фридрих III встретил Петра как монарха. Но Петра Михайлова не занимали дворцовые приемы и торжества. Он торопился осмотреть войско курфюрста. Тщательно и подробно он знакомился с устройством прусского войска, его обучением, с распорядком солдатского дня. Попутно он договаривался с отдельными прусскими офицерами об устройстве их на русскую службу, а в остающееся свободное время брал уроки артиллерийской
Обучение было коротким. Учитель выдал ученику, «московскому кавалеру Петру Михайлову», весьма похвальное свидетельство. Фон Штернфельд заявил, что он с немалым удивлением заметил, какая понятливая особа, этот московский кавалер, и письменно засвидетельствовал, что господин Петр Михайлов «везде за исправного, осторожного, благо-искусного, мужественного и беспорочного огнестрельного мастера и художника признаваем и почитаем быть может». Подполковник даже просил в своем свидетельстве лиц всякого чина и состояния оказывать его ученику «всевозможное вспоможение и приятную благосклонность».
…8 июня были преподнесены подарки от курфюрста Бранденбургского. Из волонтеров получили серебряной посудой трое: Александр Данилович Меншиков, комендор князь Андрей Михайлович Черкасский да десятник Федор Плещеев.
Курфюрст правильно оценил, кто из волонтеров был наиболее близок к царю.
14
В немецких землях нечему было учиться по корабельному делу. Настоящая морская наука, по мнению Петра, должна была начаться в Голландии.
Голландского моряка Петр считал выше всех, Голландию — матерью корабельного дела.
В Саардаме Петр и его спутники поступили на верфь простыми корабельными плотниками.
Работали москвичи очень усердно. Петр не желал ничем отличать их от остальных рядовых голландских рабочих. На работу они отправлялись рано. На рассвете, когда только-только начинали там и здесь зажигаться огоньки в крохотных домиках голландцев, а в общей спальне, где помещались московские волонтеры, — вместительной, с необычайно большими окнами комнате, уставленной в четыре ряда солдатскими койками, — становилось сыровато от всюду проникающего густого тумана. Данилыч зычно выкрикивал;
— По-одни-майсь!
Вставать смерть не хотелось. После непривычной тяжелой работы все тело ныло и так размаривало к утру, что спросонья не вымолвишь «тятя». А вставать надо было. И быстро… Опоздаешь на верфь — Петр Михайлов так вздует!..
— Небось в родительской-то усадьбе, — обращался Данилыч к лениво почесывающемуся со сна волонтеру Ивану Кропоткину, кругленькому, жидковолосому, с маленькими руками и ногами, с пушком на розовом, но уже шелушившемся от морского ветра лице, — сейчас бы под крылом у папеньки-маменьки ненаглядный Иванушка, поди, седьмой сон доглядывал… на лебяжьей-то да на перинушке.
— Ну и что ж, Алексашенька, — хитро улыбался Иван, скаля мелкие зубы, — пути господни неисповедимы… На все его воля. Кого милует, а кого и карает.
Алексашка потянулся, громко, с хрустом зевнул.
— Чем же он тебя, Иванушка, покарал?
— Да вот, смекаю, не наградил вроде талантом в строгании, буравлении, тесании да пилении… За тобой Алексашка, не поспеваю никак… Видать, кость не та.
— Мелка, что ль? Жидка?..
Истово оглаживая подбородок, Иван с ухмылкой тянул: