Менжинский
Шрифт:
Женщина, с которой Менжинский встретился в приемной доктора Маневич, была профессиональная революционерка Ц. С. Бобровская-Зеликсон. Ее так же, как и самого Вячеслава Рудольфовича, партия направила в Ярославль для помощи местным товарищам в восстановлении «Северного союза».
Задерживаться на явке слишком долго не полагалось, и Бобровская, уговорившись о следующей встрече, ушла. Выждав некоторое приличествующее для посещения зубного врача время, ушел и Менжинский.
А вскоре Бобровская-Зеликсон познакомила Вячеслава Рудольфовича с местными видными социал-демократами: доктором H. Н. Плаксиным,
После первого знакомства и краткого введения нового партийца в местные дела встал вопрос о легальном прикрытии для Менжинского. Наилучшим было предложение инженера А. И. Головополосова: он взялся рекомендовать Вячеслава Рудольфовича на вакантную должность помощника правителя дел в управление строительства Вологодско-Вятской железной дороги. Товарищи помогли ему подобрать и хорошую квартиру в доме Разживина по Борисоглебской улице (ныне дом № 48 по Республиканской улице).
Должность помощника правителя дел была достаточно респектабельной (что было важно для прикрытия), и к тому же она давала Менжинскому возможность достаточно свободно распоряжаться своим временем. На работу в управление строительства Вологодско-Вятской железной дороги Менжинский пришел в то время, когда это строительство из рук частной компании перешло в ведение Министерства путей сообщения.
В феврале 1903 года Бобровская, Менжинский, Романов объезжают ряд городов Северного края, устанавливают связи с социал-демократами, восстанавливают организации, организуют распространение литературы.
В управлении строительства дороги Менжинскому, как новому человеку, предложили поехать в Вологду, побывать на участках строительства в Стебелеве, в Ту-фанове. Представлялась возможность завязать связи с социал-демократами И. А. Саммером, А. В. Луначарским и другими отбывавшими ссылку в Вологде.
Вологда встретила Менжинского крепким морозом. Наняв извозчика, Вячеслав Рудольфович прямо с вокзала направился в заречную часть города, на Никольскую улицу, где в собственном доме жил преподававший в гимназии естественную историю его университетский товарищ Василий Яковлевич Масленников.
— Вячеслав Рудольфович! Какими судьбами! — быстро говорил Василий Яковлевич, обнимая Менжинского и помогая ему раздеться.
Потом пили чай с вареньем из морошки, вспоминали Петербург.
— Давненько, давненько не виделись, — говорил Масленников. — Пожалуй, с памятной сходки. А противник-то ваш, помните, этот самый, как его, ну, Помните: «шумит листами каштан и пьяно мигают фонари…»
— Забыли, Василий Яковлевич, — и Вячеслав Рудольфович с нарочитым надрывом продекламировал:
Шумит листами Каштан Мигают фонари Пьяно…— Может быть, может быть. Так вот, автор этих каштанов и фонарей здесь в ссылке. Говорят, эсерствует, встречается с приехавшей в Вологду из сибирской ссылки, как ее, Бреш… Брешиной или Бреховской.
— С Брешко-Брешковской?
— Да, да, с этой сумасбродкой.
После чая разговор продолжался в кабинете
— Савинков встречается с Брешко-Брешковской, а с кем встречается некогда пылкий юноша, а теперь отец семейства, Василий Яковлевич, поди, уже статский советник? — спросил Менжинский, продолжая начатый в столовой разговор.
— С гимназерами, только с гимназерами на уроках и их наставниками в учительской во время перемен… Да еще со снегирями, — говорил с теплой улыбкой Василий Масленников.
— Значит, увлечение марксизмом кончилось вместе с получением университетского диплома?
— Даже раньше. Марксизм не моя вера. Моя любовь — природа. Я натуралист. А вы, Вячеслав, все такой же неуемный. Наверно, устали с дороги. Может, приляжете отдохнуть?
— С удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством. А пока не так поздно, мне хотелось бы навестить еще одного знакомого.
По темной, в тот час почти безлюдной Никольской Менжинский спустился вниз и вошел во двор старого деревянного дома. В ночном сумраке — луна еще не всходила — Менжинский скорее угадал, чем увидел такой же старый флигель. Здесь помещалась явочная квартира вологодских социал-демократов.
На условный стук дверь открыл высокий молодой парень в накинутом на плечи романовском полушубке.
Обменявшись паролем, Менжинский с парнем вошли в обширный флигель, оказавшийся столярной мастерской. В помещении пахло сосновой смолой, столярным клеем. Под ногами шуршали стружки. Парень зажег фонарь. Переступая через валявшиеся на полу доски, они прошли через мастерскую в маленькую комнату с единственным квадратным окном, за которым белела во мраке старинная церковь. Луч фонаря через открытую дверь выхватывал из мрака деревянную кровать, такой же стол с приставленной к нему табуреткой — жилище одинокого столяра.
Присев к столу, Менжинский спросил:
— Не могли бы вы, товарищ Константин, организовать мне встречу с товарищем Саммером или товарищем Луначарским?
— К сожалению, это невозможно, — с горечью ответил парень. — В начале прошлого месяца товарищ Саммер арестован за хранение нелегальной литературы, а Анатолий Васильевич за связь с рабочими железнодорожных мастерских выслан в срочном порядке в Тотьму.
— Жаль, жаль. А есть еще кто-либо из революционеров в городе?
— Конечно, есть. Товарищ Виктор.
— Устройте с ним встречу!
— Когда?
— Завтра, если можно. Здесь, в семь вечера…
Каково же было удивление Менжинского, когда на следующий день, придя в знакомый флигель, в полумраке маленькой комнатушки он увидел поднявшегося навстречу постаревшего и полысевшего Бориса Савинкова.
— Не ожидали? — здороваясь, заговорил Савинков. — Откровенно говоря, и я не думал, что наш столичный гость — это вы.
— Вы очень изменились с тех пор.
— Тюрьма и ссылка не красят. Засиделся в этой дыре. Жду не дождусь весны.