Мертвый город
Шрифт:
Санки, скребки и лопаты, кстати, тоже разобрали по квартирам, хотя раньше они спокойно лежали в коридоре и никто никогда на них не покушался.
Остались только велосипеды. Так что можно считать, что коридор почти пуст.
Крадёмся мы не потому, что здесь начинается зона боевых действий, а просто боимся разбудить одну невыносимую особу. Вот она, вторая дверь от выхода на лестничную клетку, ещё пять шагов, и…
И не успели.
Дверь распахивается, на пороге стоит молодая женщина, закутанная в байковое одеяло.
В
О Боже… Она что, вообще никогда не спит?
— У вас есть что-нибудь покушать? — Женщина живо выпрастывается в коридор и преграждает нам путь.
— Нет, Люба, нету, — торопливо отвечает Нинель, пытаясь бочком протиснуться мимо соседки. — Дай пройти, мы торопимся.
— Ну как же нету, от вас пахнет едой! — мгновенно заводясь, повышает тон Люба. — Вы что, не люди?! У меня дети с голоду пухнут!
— Люба, успокойся, у нас нет еды. — Нинель протискивается мимо и тащит меня за руку, словно боясь, что Люба сейчас бросится на меня и съест. — Мы торопимся, у нас ничего нет.
— Ну как же нет, вы ведь только что жрали, я чувствую! — Люба подскакивает ко мне, хватает за грудки и жадно принюхивается. — Ага — жрали, жрали!
— Люба, пусти! — Я вынужден оттолкнуть её, что немедленно вызывает приступ агрессии.
— Ах вы… — Люба пытается вцепиться мне в лицо. — Ах вы скоты!!! Дайте еды, мои дети умирают!!!
Я с трудом уворачиваюсь и проскальзываю мимо.
— Ненавижу!!! Я вас всех сожгу, подонки!!! А-а-а-а, твари!!! Гореть вам в аду!!!
Мы торопливо скатываемся по лестнице, подстёгиваемые истеричными воплями.
Вот этой замечательной женщине три недели назад Нинель с Валентиной отдали наши продукты. Кто сказал, что милосердие ненаказуемо? Теперь она каждый день стучится к нам и требует еды. В общем, она ко всем стучится, постоянно сидит в засаде у двери и не даёт проходу жильцам нашего дома, но нас она любит особо. Потому что мы были единственные, кто с ней поделился.
— Вас я первых сожгу, твари!!! А собаку вашу сожру!!! А-а-а-а, ненавижжжу!!!
Любе двадцать шесть лет, у неё трое детей, свёкор — мерзкая скотина, и нет мужа.
Муж умер две недели назад, от осложнения после гриппа.
Тут у нас полгорода болело какой-то странной формой гриппа, избирательно вызывающего тяжелейшие осложнения, часто с летальным исходом. Ходят слухи, что этот грипп специально распространяли Власти, но у меня есть другая версия, основанная на личных наблюдениях.
Что странно, избирательность этого вредного гриппа не вписывается в привычные стандарты: Любин муж, например, был совершенно здоровым и крепким парнем, никогда не злоупотреблял алкоголем в отличие от своего гадкого папаши, хроника со стажем. Так вот, болела вся семья,
После смерти мужа у Любы случилось помутнение рассудка. Теперь она бросается на всех, кого увидит, требует еды и ведёт себя очень агрессивно.
Она так всех достала, что её ненавидит весь дом. Когда её насиловал свёкор, она кричала и звала на помощь, но никто даже пальцем не шевельнул. Эта сволочь (я про свёкра) весь день пропадает у своих дружков из соседнего квартала, они ловят рыбу где-то неподалёку, там жарят и жрут её, но внукам он ни разу даже протухшего плавника не принёс, а к Любе пристраивается каждую ночь.
Надо будет найти уважительный повод и зарезать эту скотину или топором зарубить, ибо патроны на такую падаль тратить жалко. Повод найти сложно, мы никак не пересекаемся, вообще я его не видел никогда, просто знаю со слов домашних, что он есть. А просто так, без повода, будет нехорошо. Никто из местных за Любу не впрягся, а мне, что же, получается, больше всех надо?
Так… Вот это последнее — про «повод для зарезать», это была не метафора. Это я рассматриваю как вариант на ближайшее будущее. Если вы давно со мной знакомы и я вас шокировал, не удивляйтесь.
Я это… Немного изменился за три недели пребывания в Городе. Или даже не немного…
Мы выходим из подъезда. Нинель подносит лучину к лицу, бережно прикрывая ладошкой огонёк, чтобы не задуло ветром.
Из окна на первом этаже раздаётся стук: «бдим, узнали, проходите».
Нет, у нас тут некому насаждать армейскую дисциплину, нет никаких инструкций, и вообще никто не заставляет делать лишних движения.
Но жест с освещением лица на выходе точно не будет лишним. На первом этаже сидит «дежурная служба» (мы с Нинелью, кстати, позавчера дежурили). «Собачья вахта», если кто-то вдруг прикорнул и спросонок увидел две тёмные фигуры на крыльце, подумает ещё, что «курки» пожаловали, и может запросто пальнуть с перепугу. Так что лучше подстраховаться.
Предъявив личико, мы становимся на лыжи и направляемся к Дому Инвалидов. Лучинку Нинель гасит и бережливо прячет в карман.
Город утонул в ночной мгле, во всей округе не видать ни одного огонька. Метёт легкая позёмка, ветер привычно скрипит ржавой дверью раскуроченной трансформаторной будки, и всё — более никаких звуков нет. Не «шумят деревья», не «гавкают собаки, и орут коты», нет ничего этого.
Деревья спилены на дрова, собак и котов давно нет. Сейчас одолеем половину пути, останется позади скрип ржавой двери, и будет реальная мёртвая тишина, без кавычек.
Мёртвый город.
Если днём это определение можно как-то оспорить, то ночью оно будет наиболее удачным или даже единственно верным.