Мещане

Писемский Алексей Феофилактович

– Pardon, mon cher!..* Я, может быть, обеспокоил тебя?
– пробормотал он.

______________

* Извини, дорогой!.. (франц.).

– Нет, ничего!
– отвечал Бегушев.

– Не занят ли ты чем-нибудь? Я и в другое время могу зайти к тебе! продолжал граф.

– Ничего, оставайтесь!
– повторил еще раз Бегушев.

Граф сел на диван и, закинув голову назад, начал добрым и в то же время сохраняющим достоинство тоном:

– Как мне приятно было войти в твой дом!.. Так вот и видишь в этих маленьких, отдельных комнатках, что это была какая-нибудь

моленная твоей матушки, а это, может быть, комнатка сестер твоих, а это уголок дальнего родственника, пригретого бедняка!..

Бегушев не без удивления выслушал эти элегические излияния графа и сначала объяснить себе не мог, зачем он им предавался.

Граф между тем продолжал:

– Ты все это, mon cher, сохранил, и потому честь и хвала тебе за то великая, а мы все это растеряли, уничтожили!

– Кто ж вас заставлял это делать?
– произнес насмешливо Бегушев.

– Ветреность и глупость наша!
– подхватил граф.
– И это бы еще ничего... Конечно, это - священные воспоминания, которые приятно сохранять каждому!.. Но мы надурили больше того: мы растратили и промотали все наше состояние.

Бегушев на это промолчал. Он начинал смутно уразумевать, куда разговор клонился.

– А ты, cher ami*, скажи, все состояние твое капитализировал, кажется?
– перешел уж прямо к делу граф.

______________

* дорогой друг (франц.).

– Нет!..
– пробурчал Бегушев.

– Но, разумеется, если бы ты это сделал, то у тебя огромный бы капитал составился.

– Не знаю, не рассчитывал... не считал!..
– отвечал Бегушев.

– Счастливый человек!
– воскликнул граф.
– Имеет такое состояние, что даже не считает, а мы и рады бы считать, да нечего!

Презрительная улыбка промелькнула на губах Бегушева.

– Да-с, да!
– не унимался граф.
– Три тысячи душ, батюшка, я прожил, по милости женщин и карт, а теперь на старости лет и приходится аферами заниматься!

– Что ж, на этом поприще ты можешь отлично поправить твои дела, произнес не без ядовитости Бегушев.

– Непременно поправлю, сомнения нет никакого!
– воскликнул радостно граф.
– Но все-таки, согласись, нравственно тяжело. Я был камергер, человек придворный; теперь же очутился каким-то купцом, так что не далее, как в прошлом генваре, на бале во дворце, великие князья меня спрашивают, чем я занимаюсь. "Pardon, Altesse*, говорю, я занимаюсь теперь аферами!" Хотел, знаешь, объяснить им мое положение, потому что, как ты хочешь, правительству следовало бы немножко поддерживать нас, хоть и безумцев, но все-таки людей, ему преданных: хоть бы службишку дали какую-нибудь или пенсьишку небольшую, а то ничего, никакого участия!..

______________

* Извините, ваше высочество (франц.).

– За что тебе дать пенсию, когда ты сам говоришь, что только и делал, что по женщинам ездил и в карты играл?

– Я про себя не говорю!
– возразил граф.
– А говорю вообще про дворянство; я же - слава богу!
– вон у меня явилась способность писать проекты; я их более шести написал, один из них уже и утвержден, так что я недели через две пятьдесят тысяч за него получу;

но комизм или, правильнее сказать, драматизм заключается в том, что через месяц я буду иметь капитал, которого, вероятно, хватит на всю остальную мою жизнь, но теперь сижу совершенно без денег, и взять их неоткуда: у дочери какой был маленький капиталец, перебрал весь; к этим же разным торгашам я обращаться не хочу, потому что люблю их держать в почтительном отдалении от себя, чтобы они мне были обязаны, а не я им!

Бегушеву было отвратительно и омерзительно слушать вранье графа Хвостикова. Он очень хорошо знал, что граф в ноги бы готов был каждодневно кланяться этим торгашам, если бы только они ему денег давали.

– Не можешь ли ты дать мне взаймы тысячи три на весьма короткое время?
– хватил Хвостиков, желая сразу ошеломить Бегушева.

– Нет, не могу!
– отвечал тот.

– Отчего?

– Много очень, сумма велика.

– В таком случае дай хоть две тысячи по крайней мере.

– И то много!
– повторил Бегушев монотонным голосом.

– Ну тысячу, черт возьми, - произнес, как бы даже смеясь, граф.

– И это велика сумма!
– как кукушка куковал Бегушев.

– Что ж за деньги тысяча... велики ли это?
– воскликнул с удивлением граф.

Бегушев на это молчал.

– Но какою же, собственно, суммою, не стесняя себя, ты можешь ссудить меня?
– продолжал граф с какою-то уже тоскою в голосе.

– Я не знаю!
– отвечал с убийственным равнодушием Бегушев.

– Пятьсот рублей тебя не стеснит?

– Стеснит.

– А двести стеснит?

– Стеснит!

– Но неужели даже ста рублей ты не можешь мне дать?..
– заключил граф.

Бегушев на это некоторое время молчал.

– Сто, пожалуй, могу!
– умилостивился он, наконец.
– Но только не взаймы, а так дам, без уплаты.

– Как без уплаты?
– спросил граф, по-видимому совершенно счастливый тем, что ему и сто дают.
– Это, знаешь, немного выйдет щекотливо!

– Как хочешь! У меня правило: взаймы никому не давать, а так помогать, - сколько могу, помогаю!

– Это, конечно, очень великодушно с твоей стороны, но все-таки согласись, что принять таким образом... хоть мы и товарищи старые... Обстоятельства мои, конечно, ужасны; я теперь тебе прямо скажу, что я нищий, ездящий в карете потому, что каретник мне верит еще, но в мелочных лавочках не дают ни на грош!

Бегушев на это молчал.

– Ну, дай хоть без уплаты, если не хочешь менять своего правила! почти как-то выкрикнул граф Хвостиков.

Бегушев вынул бумажник и подал графу сторублевую бумажку.

– Merci, mon cher, merci!..* До конца дней моих не забуду твоего одолжения.

______________

* Благодарю, мой дорогой, благодарю! (франц.).

У графа даже слезы на глазах навернулись при этом.

– Не смею тебя больше беспокоить, - продолжал он, вставая и берясь за шляпу.
– Еще раз тебя благодарю, - заключил он и, дружески пожав руку Бегушеву, пошел от него весьма гордой походкой.

По уходе графа Бегушев поднял кулак на небо и заскрежетал зубами.