Мещане

Писемский Алексей Феофилактович

– Чем?

– Пропишу вам курс довольно сильных вод.

Бегушев захохотал.

– Этим меня без всяких постукиваний лет тридцать лечат, - проговорил он.

– Вас лечили, вероятно, врачи, хорошо знающие ваш организм; мне же надобно было познакомиться: наука наша строжайшим образом предписывает нам делать подобные исследования!

– Наука!.. Нашли какую науку!
– повторил насмешливо Бегушев.

Перехватов навострил уши.

– Значит, вы медицину не считаете за науку?
– спросил

он.

– Я считаю ее искусством, а еще более того - шарлатанством.

Доктора несколько передернуло, но он постарался скрыть это.

– Приговор очень резкий, - проговорил он, продолжая улыбаться.

У Перехватова было не в характере и не в привычках возражать своим пациентам и волновать их ни к чему не ведущими спорами!

– Неужели вы думаете, - продолжал Бегушев все более и более раздражительным тоном, - что медицина на крупицу может увеличить ту жизненную силу, которая дана мне при моем зарождении?

– Совершенно справедливо, что мы не можем увеличить этой силы, - начал уже серьезно возражать доктор, - но человек может уменьшить ее, и наша обязанность - предостерегать его от этого и уклонять от него всякого рода вредные влияния.

– Знаю я, как вы уклоняете: к вам приходит чиновничек, получающий рублей пятнадцать в месяц жалованья, и вы ему говорите: "Вам надобно жить в сухих квартирах, употреблять здоровую, питательную пищу!", - а у него едва хватает денег приютиться в конуре какой-нибудь и питаться протухлой колбасой. "Но всего полезнее для вас, - советуете вы, - поезжайте в теплый, благорастворенный климат!"

Доктор при этом расхохотался самым веселым смехом, как бы услыхав величайшую нелепость.

– Кто ж это говорит бедным чиновникам?.. Это обыкновенно говорят людям, у которых средства на то есть; вот, например, как врачу не сказать вам, что кухня и ваше питанье повредило вашему, по наружности гигантскому, здоровью, - проговорил он, показывая Бегушеву на два большие прыща, которые он заметил на груди его из-под распахнувшейся рубашки.

– Вы думаете, что я без кухни и питанья мог бы жить и существовать? спросил тот.

– Питанье питанью рознь; позвольте вас спросить: вы пьете вино?

– Пью, и много!

– А сколько?

– Бутылки по три в день красного вина.

Лицо доктора исполнилось удивления.

– Теперь позвольте мне вам рассчитать, - начал он с знаменательным видом.
– В год, значит, вы выпиваете около тысячи бутылок; разделите это число бутылок на ведра, и мы получим семьдесят ведер; это - целое море!

В глазах Бегушева отразилась досада.

– А вы не пьете ничего?
– спросил он с своей стороны доктора.

– Ничего почти не пью!
– отвечал тот.

– Ну, а мяса вы едите, и по скольку?
– продолжал его допрашивать Бегушев.

– Мяса я ем фунта три в день, - отвечал доктор.

– Неправда:

больше съедите - фунта четыре, а потому в год вы проглотите около пятидесяти пудов; это почти два быка!

– О, то совсем другое дело!
– воскликнул Перехватов.

– Совершенно одно и то же; и как вы не понимаете, что все, что поглощается нами в течение времени, в течение этого же времени и растрачивается! Я убежден, что ваше остроумное исчисление пришло только сию минуту вам в голову, так что вы не успели хорошенько обдумать, как оно неосновательно...

Все эти слова Бегушев произнес почти строго - наставническим тоном.

Перехватов не знал, сердиться ли ему на своего нового пациента или внутренне смеяться над ним, и, сочтя последнее за лучшее, не выразил даже в лице никакого неудовольствия.

– Чрезвычайно вы строги в ваших приговорах, - проговорил он, - и, как видно, сильно не любите докторов.

– Настолько же, как и других людей, хоть убежден, что докторская профессия есть самая лживая из всех человеческих профессий!

– Мысль для меня совершенно новая!
– сказал насмешливо доктор.

– Мысль весьма простая, - не унимался Бегушев.
– Скажите, сколько раз в день вы солжете умышленно перед вашими больными?

Если бы Перехватов видел Бегушева в другой, более бедной, обстановке, то, может быть, наконец обиделся бы при таком вопросе; тут же опять успокоил себя тем, что на слова людей болеющих и раздражительных не стоит обращать внимания.

– Очень много, - отвечал он откровенно, - но мы это делаем для блага: ложь часто бывает во спасение!

– Согласен, что во спасение, только все-таки согласитесь, что каждый день лгать скучно!

– Да, скучно!
– не оспаривал доктор и поднялся с кресел, чтобы закончить свой визит.
– А рецептик вам позвольте прописать!
– присовокупил он.

– Против чего?
– спросил Бегушев.

– Против желчи!.. Очень ее у вас много накопилось!.. В брюшной полости вашей, должно быть, сильное раздражение!

– У меня там ад!

– Вот видите!..
– проговорил доктор и прописал рецепт.
– Угодно вам будет принимать или нет предлагаемое мною средство, это дело вашей воли, а я свой долг исполнил!.. Завтра прикажете вас проведать?

– Пожалуйста!..
– произнес мрачно Бегушев.

Доктор раскланялся с ним и вышел. В следующей комнате к нему обратилась Домна Осиповна.

– У Александра Иваныча, значит, ничего нет серьезного?
– спросила она с оттенком некоторою беспокойства.

Доктор пожал плечами.

– И есть, и нет!.. Мизантропия в высшей степени. Вы, я думаю, слышали наш разговор: каждое слово его дышало ядом.

– Но в этом ничего нет опасного?

– Опасного, конечно, нет; но ему самому, вероятно, очень тягостна жизнь.