Мещанка
Шрифт:
Мать, между прочим, писала: «Береги жену, сынок, и пусть она простит меня, старую. А тебе ведь с ней век жить…»
Надя утихла и взяла письмо. По мере того как она читала, лицо ее отражало все более радостное торжество, а когда дошла до этого места, не удержалась:
— Ага! Поняла теперь! Дошло!
Павел Васильевич был поражен и оскорблен. Мать в каждом слове письма хотела не одному ему, но и ей только хорошего, только доброго. Она простила все, и лишь любовь к сыну своему и уважение к его любви несло в себе это письмо. Простое,
— Ну, теперь-то ты понял, каково мне с ней было? Сама видит, что не дело делала! — видно, думая, что он теперь-то уж поймет, где была правда, спросила Надя. Лицо ее сияло.
— Да, теперь я понял, — сказал он.
Охваченная мстительной радостью, Надя не услышала ни горечи, ни обиды, которые прозвучали в его словах.
Она повеселела, а ему неприятно было это веселье. Сославшись на головную боль, он ушел и лег на кровать. Она вышла в кухню. И впервые Павел Васильевич не пошел за ней, остался лежать. Слышал только, как она вошла в комнату и легла на диван.
«Ничего, выходится, — подумал он. — У меня тоже есть свои чувства и желания, и я имею право на уважение их, по крайней мере от жены. Хватит уступать ей. Я ведь человек, Надежда Ивановна, а не лакей, исполняющий твои прихоти». На другой день оба выдерживали характер. Потом случай этот как-то забылся.
Вместо матери в доме появилась молчаливая, равнодушная на вид и очень добросовестная домработница тетя Маруся.
Через неделю к нему в кабинет пришел Перстнев. Он положил на стол заявление и сказал:
— Познакомьтесь вот, — и грузно опустился на стул в сторонке.
Заявление было с просьбой освободить его от должности начальника цеха. Жена уже несколько раз говорила Павлу Васильевичу, что Перстнев и груб, и невнимателен, и много о себе понимает. По ее словам, это был человек, с которым трудно и даже невозможно работать.
— Но ведь он же неплохо ведет дело, — возражал Павел Васильевич. — У всех есть недостатки, и у меня их немало, я знаю. Главное — чтобы дело от человека было, а не изящные манеры. Не можете жить вместе — перейди в другой цех.
— Значит, тебе все равно, оскорбляют жену или нет и как к ней относятся? Лишь бы было дело от человека, а там как хочет, так и пусть себя ведет? — с обидой спросила она.
— Нет, Надя, кому как хочется, вести себя нельзя. Этого никто не допустит. И уверяю тебя: твоя честь для меня дорога и я сумею ее защитить, если потребуется. Но ведь он же работает не только с тобой. У него еще сотни людей, и, представь себе, люди охотно идут к нему и работают с ним. Значит, в целом ты не права. Вы просто не ужились, и нужно разделить вас, а не говорить, что кто-то из вас негодный человек.
— А главное — он хорошо везет дело, — с насмешкой проговорила она. — Вот если бы он перестал везти, тогда бы ты был о нем другого мнения, конечно.
— Я не понимаю
— А я не понимаю этого взгляда на людей. Везет свой воз, как лошадь, — значит, хорош, а если нет сил или еще что-нибудь, — тогда он никуда не годен.
— Ну зачем же так? Ведь ты же и сама не так думаешь. Ну, успокойся, и давай кончим говорить об этом. — Он положил ей руку на плечо, улыбнулся примирительно. Но она с сердцем сбросила его руку.
— Нет, я не кончу. Если тебе все равно, то мне не все равно, и я не намерена больше терпеть от него. И вообще мне непонятно, почему в твоем представлении работа искупает в человеке все?
— Всего она не искупает, но она в моем представлении характеризует человека не меньше, чем любая другая сторона человеческой жизни, а может, даже и больше. И мне никогда не приходила на ум сравнивать человеческую деятельность, человеческий труд с лошадиными обязанностями. Если когда-нибудь и кто-нибудь захочет жестоко наказать меня — пусть оставит на день без работы. Вот что такое для меня работа. И неудовольствие от человеческой лени — по-моему, вполне естественное чувство.
— Все это давно известно и не ново, к сожалению, — усмехнулась она.
— Конечно. Еще тысячи лет до меня люди трудились и думали о труде. Нового тут немного. Хуже, когда есть в представлении о труде слишком старое…
— Это что, один из методов воспитательной работы с женой? Должна разочаровать тебя: на меня он действия не возымеет хотя бы потому, что пробовали уже применить его ко мне и, как видишь, безуспешно.
— Чего же тогда ты хочешь от меня? — спросил он.
— Я хочу, чтобы ты не занимался аналитикой жизни, а почувствовал, что мне невозможно так работать.
— Да я же чувствую это и сразу сказал тебе, что надо что-то придумать. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе было хорошо везде и всегда. Я же ведь не могу просто иначе, я ведь люблю тебя, ты жена мне…
— Ну и сказал бы это сразу. А то и петушится, и сердится, — рассмеялась она и, обняв, поцеловала его.
Все это вспомнилось Павлу Васильевичу, когда он читал заявление Перстнева. Он не решил еще, как поступить.
— В вашем заявлении указана причина ухода — здоровье. Действительно ли это вас заставило, Семен Михайлович, подать заявление? — спросил он, внимательно глядя на Перстнева.
— Должна же быть какая-то причина, я думаю…
— А если действительную причину указать трудно, то надо что-то придумать? Так я вас понял?
— Меня удивляет ваше поведение, товарищ директор, — серыми строгими глазами в упор глядя на него, заговорил Перстнев. — Вы ищете причину избавиться от меня — и я дал вам ее. Чего еще? Кажется, надо сказать мне просто спасибо, а вы еще разыгрываете заботу и принципиальность. Зачем? Дайте волю своему чувству радости. Ведите себя сообразно со своими ощущениями. Это ведь лучше, и, мне помнится, вы сами сторонник такого именно поведения. Во всяком случае, на словах…