Месма
Шрифт:
– Ты, милая девонька, выйди-ка в сени… а я с мамашей твоей одной поработаю.
Галка послушно вышла, стояла в сенях, кушала пирог. Самсониха же усадила Антонину перед собой, сняла с ее головы платок, расстелила на столе. Долго-долго смотрела то на платок, то на Антонину… А потом вдруг как закричит:
– Вон! Вон пошла!! Прочь уходи, и не оскверняй моего дома! Пошла вон!
Перепуганная Антонина пулей вылетела из горницы. За нею выбежала из сеней не менее испуганная Галка: гнев такой огромной тетки, способной, наверное, убить человека одним ударом, мог привести в трепет кого угодно.
– Пошла
Люди в очереди шарахались от Антонины, как от зачумленной. Бывало, что Самсониха отказывала кому-то в помощи, и по разным причинам, но такого шумного изгнания просящего здесь не видели никогда…
Недоумевающая Антонина вместе с насупившейся Галкой вернулись домой. Всю дорогу ехали молча. Вечером за ужином Галка сказала Антонине ни с того, ни с сего:
– Мать, ты успокойся… Я тебя убью, и не просто убью, а стану мучить долго и страшно. Рассказать тебе, как я это сделаю? Ты умрешь, и Господь за муки твои лютые примет тебя к себе. Мученицей станешь! И все кончится, тебе будет хорошо…
И запила свое высказывание горячим чаем, заела свежим печеньем… Как будто рассказала, какие таблетки от головной боли матери купит! А Антонина уже тогда едва не умерла от одних этих слов своей милой и доброй дочурки.
Однако потом – странное дело! Вроде бы все стало налаживаться… Припадки у Гали как будто прекратились, она снова стала внимательной и доброй. К лету она сделалась такой, как была раньше! Антонина думала – как же так? А может, то, как повела себя Самсониха, не что иное, как особый ритуал, которым нечисть из человека изгоняют? И ее слова адресованы были не ей, Антонине, а бесу, что в ее дочери сидел?… Антонина не знала, что и думать.
Но факт оставался фактом: Галка шла на поправку, причем быстро! В конце лета она поехала в Москву вместе с подружкой Светланой; обе успешно сдали экзамены, поступили на первый курс. Антонина была счастлива, летала как на крыльях, будто вновь обрела жизнь… Хотела поехать к Самсонихе, отвезти ей в благодарность продуктов, да гостинцев, да денег дать; тогда-то она ей ничем не заплатила!..Собиралась, да все никак. А следующим летом Галка со Светкой домой приехали. Антонина не могла на дочь налюбоваться: какой же она стала красавицей – рослая, пригожая, статная… Всем на загляденье! И в эти каникулы Галка вдруг ей сказала, что приехала не навестить ее, а убить. И по ее глазам поняла Антонина, что дочь – или кто там в ней «сидел» - не шутит! Ей пришлось валяться у Галины в ногах, умолять ее о пощаде, выпрашивать себе жизнь, как великую милость, хотя бы до следующего раза… Галка все-таки вняла ее мольбам. Сказала:
– Ну ладно, уговорила… Умеешь уговаривать. Поживи еще... пока.
На другой день Антонина попала в больницу с нервным расстройством. Галка уехала в Москву как ни в чем не бывало… а мать отвалялась в больнице три месяца, и домой вернулась уже полной развалиной.
И снова жизнь Антонины превратилась в сплошной ад. Спасало лишь то, что дочь жила вдалеке… Но Антонина с ужасом ждала дня, когда Галина приедет. Каждый ее приезд мог означать для Антонины конец жизни. Она не могла понять, откуда у дочери такое навязчивое желание – убить ее. Да, она была не самой лучшей матерью, но ведь
Она писала Галке письма, полные слезных признаний в материнской любви, пыталась разжалобить ее, пыталась в письмах вспоминать какие-то волнительные эпизоды из их прошлой жизни, из Галкиного детства… и приходила в еще больший ужас, осознавая, что вспомнить-то было особо и нечего…
Она промучилась еще три долгих года, за это время Галина приезжала три раза, и всякий раз у Антонины добавлялись седые волосы… Она ждала Галку не как дочь, а как судью и палача в одном лице… Антонина усыхала после приезда дочери даже, если ее визит проходил вполне благополучно. Но ожидание лютой расправы со стороны дочери, ожидание - вечное, мучительное, изнурительное совершенно уничтожало ее. Порой она желала, чтобы Галина ее наконец-то убила… и все бы закончилось. Может, тогда наступил бы наконец покой...
В конце концов Антонина не выдержала: Галке оставалось учиться чуть больше года, и как повернется все дальше, не знал никто. Антонина все же решилась вновь поехать в село Подгорное…
…Самсониха словно бы очнулась. Приподняла голову, устремила на Антонину немигающий и пронизывающий взгляд. Женщина почувствовала, как пересыхает в горле, и страх сжимает сердце. Теперь она ждала слов колдуньи, как подсудимый ждет своего приговора.
– Ну вот зачем ты пришла? – тихо спросила Самсониха. – Разве я тогда не сказала тебе – больше не приходи? Разве не сказала? Не могу я помочь тебе! Даже если бы и хотела.
– Господи! – вскричала Антонина тяжким стоном. – Ну кто ж тогда мне поможет? Кто меня от смерти лютой защитит? Что ж мне теперь делать-то?..
– Не знаю я, что тебе делать, - пожала Самсониха могучими плечами. – Видит Бог, не знаю. Грех на тебе страшный… неискупаемый грех. Никто тебя от него не избавит. До конца его и неси.
– Да неужто?..Да что за грех-то такой? Кому я худо сделала-то?
– А ты… не помнишь? – Самсониха даже откинулась на стуле, и он жалобно скрипнул под ее могучим телом. – Не знаешь, кому? Так может – тебе напомнить?
– Не знаю… не знаю я, какой за мной грех! – рыдая и мотая головой, стенала Антонина. – видит Бог, не знаю, не ведаю…
– Ну так давай вспоминать, - зловеще сказала Самсониха. – У тебя дочка Галя есть… которую ты нынче боишься пуще смерти. А отцом ее кто был?
– Владимир…- прошептала Антонина.
– А до Владимира… был у тебя муж?
– А-а? – протянула Антонина, кинув на Самсониху взгляд, полный смятения.
– Был, спрашиваю?! – закричала Самсониха в голос.
– Был…- проскулила Антонина.
– Где он? – жестко спросила великанша.
Антонина завыла по-звериному, зарыдала, переходя на истошный бабий вой.
– Матушка-а! Это было так давно-о!Так неужто мне погибать теперь через то-о…
– Ну вот… Вижу, что вспомнила, - сухо сказала Самсониха. – Могу и дальше сказать-напомнить то, что в первый твой приход ко мне узрела… Сорок седьмой год… Зеленогорск… вокзал… оркестр военный… Дальше говорить надо?