Мессия

Мережковский Дмитрий Сергеевич

Дио тоже смотрела на пожар, и вдруг нашло на нее знакомое чувство повторенья, возвращенья вечного — нэманк, — «все это уже было когда-то»: так же красное пламя пожара освещало снизу голые скалы и отражалось в черной воде красным столбом; так же белый дым клубился в двойном свете, серебряно-лунном и розово-огненном; так же пронзал ее всю холод мертвых уст: как вошел в нее давеча, когда, прощаясь с Пентауром, поцеловала его, — так и остался в ней.

Быстрые шаги послышались на лесенке. Сотник наместничьих телохранителей, совсем еще молоденький

мальчик, взбежал на крышу. По запыленному шлему, разорванной одежде, бегающим глазам и дрожащим губам видно было, что он прямо из жаркого дела.

— Господину моему радоваться, — проговорил он, подойдя к Хнуму и кланяясь низко. — От его высочества велено сказать…

Так спешил, что задохся.

— Благополучен ли государь наместник? — спросил Хнум, вглядываясь в испуганное лицо мальчика.

— Слава Атону, благополучен, а в большой был опасности. Обнаглела бунтовская сволочь, — беда… Его высочество сейчас будет к тебе, велел приготовить ночлег.

— Сколько с ним человек?

— Тридцати не будет.

— Где же остальные?

— Кто разбежался, а кто к страженачальнику Маху отослан: государь наместник передал ему всю власть над городом.

— Так-так-так, — проговорил Хнум и покачал головой задумчиво: понял, что Тута бежал, как трус. — Маху — воин отважный, бунтовщикам потачки не даст. Надолго ли, Бог весть, а сейчас город спасен… Ну, пойдем, сын мой. Счастлив буду принять его высочество.

Хнум встал и пошел. Все — за ним.

Дио и Зенра спустились во второй ярус дома, где была Диина горница. Вошли в нее. Дио начала раздеваться. Дрожала так, что зуб на зуб не попадал. Всю ее пронизывал насквозь тот же холод, как давеча.

— Что ты дрожишь? — спросила Зенра. Дио ничего не ответила и легла на ложе. Зенра укрыла ее потеплее, поцеловала и хотела выйти, но Дио взяла ее за руку.

— А знаешь, няня, Пентаур убит, — сказала тихо, как будто спокойно.

Ноги у старушки подкосились. Присела на край ложа, чтоб не упасть.

— Господи, Господи, — прошептала с тем удивленьем, которое всегда рождает в людях внезапная смерть. — Да как же, где, когда?

— Только что, в бунте у Амонова храма.

— Ах, бедный! — заплакала Зенра. — Какой был человек хороший. А я-то думала…

Дио усмехнулась:

— Думала, жених? Да, хорош жених, да невеста плоха… Ну, ступай, не плачь, о нем не надо плакать, — хорошо умер, дай Бог всякому так!

Дио закрыла глаза, но, только что Зенра вышла, открыла их и посмотрела в глубину горницы, где лунный луч падал на высокую Амонову арфу с перекрещенными струнами и двумя, на подножьи, радужными солнцами; золотые сердца их тускло искрились в бледном луче. Это была та самая арфа, на которой давеча играл Пентаур тихие песни любви и смерти.

Набежало ли на месяц облако, или помутнело у Дио в глазах от слез, — вдруг показалось ей, что в косом полотнище лунного света на белой стене промелькнула чья-то тень. «Он!» — подумала она и вся насторожилась, как будто ждала, что струны зазвенят. Но

молчали, и тень исчезла: ровный свет опять забелел на стене. Дио укрылась с головой одеялом и хотела уснуть, но не могла.

Вдруг послышалось ей, что струны звенят. Откинула с головы одеяло, привстала на ложе, прислушалась: звенят, звенят, поют:

Ныне мне смерть, как мирра сладчайшая,Ныне мне смерть, как выздоровление,Ныне мне смерть, как дождь освежающий,Ныне мне смерть, как отчизна изгнаннику!

Снова чья-то тень мелькнула на стене. Ужас напал на нее. Но знакомая боль неискупимой вины, неутолимой жалости была сильнее ужаса. О, хотя бы только тень его увидеть, только тени сказать: «Прости!».

Встала с ложа, подошла к арфе. Струны продолжали звенеть тихо-тихо, но внятно. Что-то живое трепетало внизу. Дио опустила глаза и увидела: в сетке перекрещенных струн запуталась летучая мышь и билась о них.

Дио горько усмехнулась, пожалела давешнего ужаса. Глуше глухая стена смерти встала между ними, дальше ушел мертвый в смерть, как будто умер снова.

Бережно освободила она пленницу, поцеловала в головку, встала на стул и выпустила ее в длинное и узкое, как щель, окно под самым потолком.

Вернулась к ложу, легла и тотчас уснула тем мертвым сном, каким люди спят от печали.

— Ну-ка, доченька, вставай, ехать пора! — услышала над собою голос Зенры.

— Ехать? Куда? — пролепетала, еще не открывая глаз.

— В Город Солнца. Тута едет сегодня, и мы с ним. Да ну же, проснись, вот заспалась!

Дио открыла глаза. Темное утро чуть брезжило в окнах: солнце еще вставало. Но всю ее озарила внезапная радость, как солнце: «Ахенатон — Радость-Солнца!» Казалось, только теперь она поняла, что это значит.

Быстро оделась и взбежала на крышу.

Зимнее утро было туманно-тихо, и в тишине его как будто слышалось, что кончен бунт, земля не перевернулась вверх дном, крепко стоит и долго еще будет стоять. Все как всегда: так же под черно-пушистым кедром, в саду, воркуют две белых горлинки, так же доносятся издали, по воде канала, утренние звуки, слегка заглушенные туманом: крик осла, скрип водоподъемных колес, стук прачечных вальков и протяжно-унылая песенка:

Портомой, на плотине стирающий,Добрый сосед крокодила плывущего…

Так же в утренней свежести пахнет горьким дымком кизяка, точно осеннею гарью на полях родного севера.

Вдруг сквозь холодную белизну тумана засквозила теплая розовость, как небесная радость сквозь земную грусть. «Небо с землей соединяется; на земле радость небесная», — вспомнила Дио слова Озирисова таинства.

— Радость-Солнца, Радость-Солнца — Ахенатон! — повторяла она, плача и смеясь от радости.