Мессия
Шрифт:
А между тем комиссар мог бы и сам сесть в другое такое же кожаное кресло. Или предложить Реду высокий стул.
"Почему бы тебе не проделать все основательно и не назначить эту встречу ближе к вечеру, когда солнце било бы мне прямо в глаза, ослепляя, как лампа на допросе?"
– Как продвигается дело, Ред?
Дело. Только одно. С тех пор как это началось, вся остальная работа заброшена. И что – можно подумать, будто такое усердие хоть что-то дало.
По крайней мере, комиссар не ходит вокруг да около. Ред решает тоже действовать напрямик.
– Не слишком хорошо. За более чем четыре месяца мы практически
– Ничего?
"Сам знаешь, что ничего, индюк хренов. Стал бы ты вообще приглашать – прошу прощения, вызывать – меня сюда, будь у нас заключенный под стражу подозреваемый и приличный материал для обвинительного заключения? "
Ред сохраняет нейтральное выражение лица.
– Ничего. Наш убийца... – в присутствии комиссара Ред не называет его Серебряным Языком, – не оставляет на местах преступления никаких улик. Вскрытие всех четырех тел ничего не прояснило. Друзья, соседи, прохожие – все они ничего не видели. Никаких признаков взлома или воздействия отмычки. Либо жертвы сами впускают преступника, уж не знаю почему, либо он влезает в открытые окна. Убийства начались в мае, когда уже было не по сезону жарко, так что люди действительно оставляют окна открытыми на ночь. И сами жертвы не имеют между собой ничего общего, их объединила только смерть. Ни общих друзей, ни общих интересов. Каждая связь, которую мы прослеживаем, рано или поздно обрывается. Что, не сомневаюсь, вам известно.
– Да, в общих чертах. Но уж будь добр, просвети меня.
"Ах ты задница! – думает Ред. – Только этого мне и не хватало".
– Поначалу мы разрабатывали гомосексуальную версию – все три первые жертвы, как минимум, экспериментировали с той или иной формой гомосексуальности. Но последний из убитых, Барт Миллер, по всем сведениям, придерживался традиционной ориентации, причем отличался избыточным либидо. Под то предположение, что убийца выискивает мужчин, проживающих в одиночку, не подпадает Джеймс Бакстон, живший с братом. Кстати, их квартира была единственным местом убийства, в которую не было входа с первого этажа. Барт Миллер имел дело с кожей, и можно было бы предположить, что способ убийства как-то связан с его профессией, но то, как погибли остальные, никоим образом не указывает на род их занятий. Конечно, если у нас появится бухгалтер, которого доведут до смерти занудством, нам, видимо, придется пересмотреть эту точку зрения.
Комиссар не смеется.
– И стало быть, вы ждете перелома?
– Вовсе нет, – отвечает, защищаясь, Ред. – Мы ничего не ждем. Мы делаем все возможное, чтобы этот перелом наступил.
– А это вероятно?
– Не знаю. Очевидно, что пока нет признаков ничего подобного. Но перелом, или прорыв, потому так и называется, что происходит внезапно, когда его меньше всего ждешь. Наш убийца может оставить отпечаток пальца, что-то пролить, кто-то может его заметить – и тогда у нас будет с чем работать.
– Но на данный момент вы гоняетесь за тенью?
Ред вздыхает.
– Да. Сейчас мы гоняемся за тенью.
Комиссар вертит в руках пресс-папье из зеленого стекла.
– А ты, Ред? Как ты с этим справляешься?
Так вот, стало быть, из-за чего этот вызов.
– Да нормально.
– Это не оказывает влияния на твое... э... состояние психики? Ни в каком смысле?
"Состояние психики? Нет, я просто тихонько схожу с ума. Не беспокойся обо мне".
– Ну,
– Давно ты общался с психотерапевтом?
– Был у нее на днях. Это часть обязательного ежеквартального обследования.
– Знаешь, что она сказала?
– Нет, не знаю. Хотя предполагаю, что она удовлетворена.
– Почему ты так считаешь?
– Потому что ничего другого от нее не слышал.
– Зато я слышал.
Пресс-папье снова вернулось на стол – теперь в руках комиссара тоненькая картонная папка.
– Она настолько беспокоилась о тебе, что отчет поступил прямо ко мне. Хочешь узнать, что в нем?
"Ничуть", – думает Ред. И разводит руками с деланным равнодушием. Комиссар не открывает папку. Очевидно, заключение он прочел внимательно.
– В нем говорится, что ты испытываешь стрессовые нагрузки, граничащие, я цитирую, с "совершенно невыносимыми". По мнению психолога, твоя самооценка страдает из-за невозможности добиться адекватного результата. Психотерапевт утверждает, что, если ты не сбавишь обороты, это может повлечь за собой нервный срыв.
– Это смешно.
– Ой ли?
– Да, именно так. Причем замечу, что с ее замечаниями насчет самооценки и уровня стресса я в принципе согласен. Тут она права, да и не нужно быть гением психиатрии, чтобы до этого додуматься. Но ни о каком нервном срыве не может быть и речи. Любые предположения, будто что-то подобное может случиться со мной, просто абсурдны.
Комиссар прокашливается.
– Ты не против того, чтобы тебя перебросили на другие проекты?
– Против!
Ответ слишком поспешен и звучит чересчур эмоционально.
– Почему?
– Это было бы непродуктивно.
– Это может спасти твое здоровье.
– С моим здоровьем все в порядке. Во всяком случае, в той степени, чтобы оно позволяло мне работать. К тому же с моим отстранением от дела шансы на поимку этого человека основательно уменьшатся.
– Нельзя сказать, чтобы группа под твоим руководством прославилась в ходе этого расследования.
Попадание в точку. Ред морщится.
– Да, похвастаться пока нечем. Но у нас хорошая команда, и мы доверяем друг другу. Убийца мастерски заметает следы, в этом он силен. Чертовски силен. Честно признаюсь, с таким мне еще сталкиваться не приходилось. И я готов поручиться, что никто другой на нашем месте не добился бы большего успеха. Моя команда и я – это лучшие люди, имеющиеся в наличии. Если убрать меня – да любого из нас, – команда развалится и придется начинать с нуля.
Ред молча смотрит на зеленое пресс-папье и коричневую обложку конверта, пока комиссар размышляет. Зеленое и коричневое. Цвета природы.
– Хорошо, Ред. Я поверю тебе, хотя сам, должен заметить, смотрю на это иначе. Однако тебе придется согласиться на более частые консультации, чем обычная ежеквартальная проверка.
– Насколько частые?
– Ежемесячные.
"Ненавижу психотерапевтов, – думает Ред. – Никто из этой своры не в состоянии проговорить со мной и пяти минут, не помянув, к месту и не к месту, моего братца. Видеться с ними четыре раза в год – это уже хреново, а если двенадцать раз, так и вовсе сдохнуть легче. Но, с другой стороны, какой у меня выбор? Или подчиниться, или потерять дело".