Шрифт:
1.
– Имя?
– Валентина.
– Отчество?
– Аркадьевна. Фамилия – Воробьева…
– Фамилия не нужна. Только имена: ваше и родителей. Точная дата рождения?
– Пятое апреля тысяча девятьсот семьдесят…
Овен. Бедная ты моя овечка. Пожелтевший синяк под правым глазом, старательно замазанный крем-пудрой, но все равно заметный. Били левой. Обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки – муж постарался. Дальше можно не спрашивать, но ритуал надо соблюсти…
– Покажите, пожалуйста, ваши ладони. Вот сюда, на стол.
Что и следовало ожидать. Умница; наверное, круглой отличницей в школе была. Потом, конечно, институт – филфак или
– Станьте, пожалуйста, к стене, руки по швам и закройте глаза. Молчите.
Действительно, красавица. Фигура точеная, а лицо даже этот старый синяк не портит. Черты тонкие, но без резких линий – мягкость и одухотворенность. Такие лица только у женщин этой страны. Она и в семьдесят будет красавицей. Если бы не твое прохладное от природы отношение к сексу, так просто я тебя отсюда не выпустил. Но ты же у нас женщина строгих нравов, тебе нужен муж и семья, а мы этого уже нахлебались… Одета со вкусом и во все дорогое – Воробей твой, видно, при деньгах, вот за что держишься. Ничего, при разводе ты его ощиплешь…
Закачалась. Быстро. И амплитуда маятника – ох и замордовал он тебя…
– Мне так еще долго?! Вот и характер прорезался. Давно пора. Но ты у меня постоишь – на мужа так надо было! Сразу. А не по бабкам бегать, порчу искать…
– Вам велено было молчать! Я скажу, когда придет время!
Резковато, пожалуй. Но иначе нельзя – такие ценят силу. Пусть постоит, пока с карточкой не закончу. Отвык я от писанины, плохо без Ани. Но и работать ей сегодня нельзя: когда у мага и чародея помощница с разбитым лицом, клиенты станут убегать. Какой ты кудесник, если у себя порядок не можешь навести…
– Пожалуйста, присаживайтесь.
Все, девочка, сейчас я тебя огорошу. Постановка диагноза – это мы умеем. Этим и живем.
– Слушайте меня Валентина, дочь Аркадия. Никакой порчи у вас нет.
Лицо вытянулось. Подожди, это только начало.
– Вам говорили, что есть? Не так ли? И сколько денег вы уже отнесли бабкам?
– Пятьсот долларов.
Заметь, ты мне не рассказывала, как по бабкам бегала. Первый мячик в нашу корзинку. Пока это пролетело мимо, но потом вспомнишь.
– Можете пойти и забрать деньги обратно – вас просто дурили.
Никуда ты, конечно, не пойдешь – кто любит в собственной дурости признаваться? Но о деньгах – это к месту. Пусть оценит, сколько я ей на будущее сэкономил. И скромный размер моего гонорара.
– Теперь дальше. Ваши боли в желудке – всего лишь гастрит на нервной почве, пройдет, как только решите свои семейные дела. (Ага, забирает, ты ведь мне о своем желудке – ни словечка. Ничего, сейчас добавим.) Что касается внематочной беременности, то и она следствие тяжелого стресса – вы не хотели этого ребенка. Операцию вы перенесли хорошо, но впредь будьте осторожны – у вас осталась только одна труба. Поэтому принимайте решение о следующей беременности, только когда
Все. Милый Наум Львович, каждый раз, когда я вижу такие глаза у моих клиенток, мне хочется скакать на одной ножке и целовать ваши пухлые руки врача Божьей милостью. Жаль, что целовать можно только холодный медальон гранитного памятника загородного кладбища, где уже двадцать лет лежит под черной плитой доктор медицинских наук, изобретатель оставшейся невостребованной в советской стране методики экспресс-диагностики болезней по линиям рук. Тогда это считали шарлатанством. Простите, Наум Львович, что я это востребовал и в сугубо корыстных целях. Вашу долю отдам цветами…
– Теперь о главном. Разводитесь – и немедленно. Не тяните – само не рассосется. Делайте свою жизнь сами. Ко мне и бабкам больше не ходите – пустая трата времени и денег. Вот сейчас я коснусь вашей руки, и с этого момента все у вас будет хорошо.
Дернулась – энергетический поток прошел. Все, девочка.
– Пожалуйста, ваше пожертвование. По доброй воле жертвуете? Тогда распишитесь здесь. Все, идите с миром. Бог вам навстречу.
Теперь быстро ее за дверь. Расслабилась, поплыла, если сейчас не уйдет, потом не выгонишь. Ей сейчас хочется слушать и слушать, а нам рассказывать не с руки. Люди за дверью ждут. Ты у нас умница, сама все додумаешь…
В коридоре – человек восемь. Кто-то опять всю семью притащил, а кто-то на всякий случай пришел пораньше. Наши люди. Сколько раз пытался наладить прием, чтобы не стояли в коридоре, – бесполезно. Что ж, хочется стоять – стойте…
– Кто на десять тридцать? Заходите…
До обеда я принял шестерых, а после одинокого чаепития с холодными бутербродами – еще столько же. Несколько записавшихся на прием с сугубо личными проблемами, пришли семьями. Такое происходило постоянно: на прием шел наш человек, норовивший за один гонорар получить благо на всех. Когда-то я шел на поводу у таких жлобов, но вскоре мне надоело. Получить счастье на всех за одни деньги больше не удавалось. Нет, я не выставлял родственников за дверь; они просто сидели и слушали диагноз своего отца, сына, или невестки. Нередко жлобы после этого выходили из кабинета красными и мокрыми – но ведь я не заставлял их тащить на сеанс откровения родню! А времени на прием остальных членов семьи у меня не оставалось – в коридоре ждал человек, записавшийся заранее…
Аня поработала хорошо: из двенадцати, записавшихся на прием, только двое были "чужие". В начале моей карьеры знахаря-парапсихолога случайных гостей набиралось с половину. Кто-то запросто забегал поболтать на интересную тему, кто-то искал чудесного исцеления от неизлечимой болезни, а какое-то время меня просто одолели психи – наверное, добрая треть амбулаторных пациентов городского психдиспансера прошла через этот кабинет. Тогдашняя моя помощница не умела даже толком говорить по телефону, не то чтобы распознать в звонившем дурака и не записывать его на прием. Аня научилась работать с моей специфической клиентурой практически мгновенно, и отшивала "чужих" вежливо, но жестко. Она быстро сообразила, что от этого зависит ее зарплата – я платил ей десять процентов с каждого пожертвования, а с тех, кто пришел не по адресу, я принципиально денег не брал. Когда, благодаря ее расторопности, мои доходы резко возросли, я накинул ей еще пять процентов – теперь она зарабатывала как министр краевого правительства. Получив прибавку, она сдержанно меня поблагодарила, но по сверкнувшему в ее глазах огоньку, я понял: по доброй воле она от меня никуда не уйдет…