Месть Ориона
Шрифт:
Я кивнул, во мне шевельнулся слабый отголосок воспоминания. «Охотник. Да, я был охотником. Когда-то… Давным-давно». Или… наоборот, если считать от нынешнего дня? Будущее и прошлое смешались в моей голове. Я вспомнил!
– Откуда ты, Орион? – спросил Политос, расколов тремя словами хрупкие, едва наметившиеся очертания воспоминаний.
– О! – Я неопределенно махнул. – Я попал сюда с запада. С самого далекого запада.
– Это даже дальше от Аргоса, чем Итака?
– Много дальше – за морем, – пояснил я, сам не ведая зачем и понимая, что более
– А как ты попал сюда?
Я пожал плечами:
– Я скиталец. А ты?
Подобравшись ко мне поближе, Политос наморщил лоб и почесал редеющую шевелюру.
– А я – нет. Я сказитель, и дни мои счастливо проходили на Аргосе, там сплетал я истории и вглядывался в лица внимавших мне людей, особенно в огромные глаза детей. Но война положила конец моей счастливой жизни.
– Как так?
Он утер рот тыльной стороной грязной ладони.
– Мой господин Агамемнон [1] нуждается в воинах, а его блудливой жене нужны феты.
– Рабы?
– Ха! Хуже, чем рабы. Куда хуже, – буркнул Политос. Он махнул в сторону истощенных людей, распростершихся вокруг умиравшего костра. – Погляди-ка на нас – на людей, не имеющих ни дома, ни надежды. У раба есть хозяин, на которого можно положиться, раб кому-то принадлежит; он член дома. А фет – ничей, он ничто; у него нет ни земли, ни крова, только печаль и голод.
1
царь Микен, предводитель греческого войска в Троянской войне; коварно убит женой Клитемнестрой
– Но в Аргосе ты был чьим-то домочадцем. Не так ли?
Политос склонил голову и изо всех сил зажмурил глаза, чтобы не предаваться горьким воспоминаниям.
– Да, – отвечал он негромким голосом. – Был. Пока челядь царицы Клитемнестры не выкинула меня из города, когда мои уста повторили, что царица завела любовника, пока ее царственный муж сражается здесь, у стен Трои, а это известно в Аргосе любой бродячей собаке или кошке.
Я пригубил быстро остывавший отвар и попытался найти подходящий ответ.
– По крайней мере, ты жив. – Другого утешения я не сумел придумать.
– Да уж лучше б убили! – с горечью отвечал Политос. – Тогда я уже был бы мертв, попал бы в Аид, и все мои муки закончились бы. Но вместо этого я здесь и, словно осел, спиной зарабатываю на пропитание.
– Это все-таки кое-что, – пробормотал я.
Он взглянул на меня:
– Орион, ты уже съел все, что заработал.
– Значит… больше нам ничего не дадут?
– Это все, что положено за день работы. Если ты увидишь фета с монетой в мошне, знай: это вор.
Я глубоко вздохнул.
– Мы, Орион, хуже рабов, – продолжал Политос шепотом, в котором угадывалась приближающаяся сонливость. – Мы – черви, которых топчут ногами, мы – псы. Так они к нам относятся. Пусть мы все передохнем от непосильных трудов, – нас даже не похоронят, наши кости просто бросят гнить в придорожной
С тяжелым вздохом Политос отставил пустую плошку и растянулся на песке. Стемнело настолько, что я едва мог видеть его лицо, от жалкого костерка давно остались одни уголья. С моря дул холодный ветер, и, чтобы согреться, я автоматически подрегулировал кровообращение. Не то что одеял, даже куска холстины не было у истощенных фетов, чтобы прикрыть усталые тела. Не имевшие крова люди повалились спать в одних набедренных повязках.
Я лег возле старика и задумался: сколько же ему лет на самом деле? Может быть, сорок. Но тут же усомнился, – в это варварское время мало кому удавалось дожить до столь преклонного возраста. Пара дворняг сцепилась из-за каких-то костей возле очага, потом псы успокоились и улеглись рядышком, защищенные от ночного холода лучше людей.
Прежде чем закрыть глаза, я обратил взор к башням Трои, грозно черневшим на фоне темно-фиолетового неба. Агамемнон… Троя. Как я попал сюда? И сколько мне удастся продержаться здесь в положении человека, который ничтожнее раба?
Я заснул и сразу очутился в другом мире, там шла совершенно иная жизнь – в иной плоскости существования.
Я оказался там, где не было ни времени, ни пространства… ни земли, ни неба, ни моря. Даже горизонт исчез в безбрежном золотистом сиянии, которое окружало меня, простиралось во все стороны, текло в бесконечности… Теплое, яркое, оно ослепляло, я не видел ничего, кроме этого света.
Не знаю, почему я пошел, поначалу медленно, но потом заторопившись; словно знал, куда направляюсь и зачем. Время не имело значения, но я шагал целую вечность, и босые мои ступни прикасались к чему-то твердому, хотя глаза видели только все тот же золотистый свет.
Наконец вдалеке я заметил свет, который затмил сияние вокруг. Пятнышко, точка, что пламенела чистым золотом, влекла меня к себе, как магнит притягивает кусок железа, как жгучее солнце – комету.
И я побежал… да что там – полетел к этому обжигающему золотистому источнику света. Чуть дыша, я мчался к нему, хотя глаза мои слезились, гулко стучало сердце, дыхание перехватывало в груди.
Вдруг я замер. Невидимая стена преградила мне путь. Тело как будто парализовало.
Остановившись, я рухнул на колени – передо мной, покоясь на золотистом свете, испускаемом им самим, восседал некто в облике человека. Зрелище казалось невыразимо прекрасным. Мне обжигало глаза, и все же я не мог оторваться от созерцания чуда.
Он был велик и красив: густые золотые волосы ниспадали на плечи, глаза сияли золотистыми искрами, кожа испускала животворный свет. Безупречно совершенное лицо его не имело в себе ничего женственно мягкого; он казался спокойным и уверенным, губы изгибались в некоем подобии улыбки. Он явился мне обнаженным по пояс, я видел широкие плечи и могучую безволосую грудь, – ниже тело его окутывали складки ткани, сияющей золотом.
– Мой бедный Орион. – Его улыбка превратилась в ухмылку. – Попал в переделку.