Месть Ориона
Шрифт:
Я не знал, что ответить… Не мог говорить, – слова застревали в горле.
– Ты не забыл своего создателя? – спросил он насмешливо.
Я тупо кивнул.
– Конечно, ты помнишь. Образ этот заложен в самой твоей сути. Кроме окончательного разрушения, ничто не может стереть его.
И я преклонил колени перед создателем, в голове снова бурлили смутные воспоминания, я старался облечь их в слова, чтобы заговорить, спросить его…
– Ты помнишь мое имя? – продолжил он.
Вспомнить я не смог.
– Не важно. Сейчас можешь звать меня Аполлоном.
Аполлон. Греческий бог света и красоты. А еще – бог музыки, медицины… или же биотехнологии. Я напряженно рылся в глубинах памяти. Однако мне все время казалось, что знал я другое имя, когда жил в ином времени. Тогда там существовали другие боги, а с ними богиня, которую я любил.
– Я жестоко обошелся с тобой, потому что ты ослушался меня, освободив Аримана. Ты намеренно изменил континуум, поддавшись своим чувствам.
– Да, потому что любил. – Мой голос еле звучал, я задыхался, но все же мог говорить.
– Орион, ты тварь, создание, – фыркнул он. – Что можешь ты знать о любви?
– Женщина, – умолял я. – Богиня…
– Она мертва.
От его голоса, холодного и невозмутимого, как судьба, кровь стыла в жилах.
– Ты убил ее, – выговорил я.
Насмешливая улыбка превратилась в мрачную и торжественную.
– В известной мере, Орион, ты сам сделал это. Ты осмелился полюбить богиню и обрек ее на смерть, так как из-за тебя она приняла человеческий облик.
– Ты обвиняешь меня…
– Обвиняю? Бог не обвиняет, Орион. Бог наказывает. Или вознаграждает. Сейчас тебя наказывают… Смирись, и искупление придет.
– А потом?
И вновь лицо его озарила лучезарная улыбка.
– Как только троянцы отразят натиск варваров-греков, для тебя найдутся другие дела. Не бойся: я не хочу твоей смерти… Не хочу – тебе еще столько предстоит пережить в этом времени.
Я попросил объяснить, но обутая в сандалию нога пнула меня по ребрам. Я открыл глаза: вокруг лежали греки, осаждавшие Трою, я был нижайшим среди низших.
– Живо на ноги! Вставайте! Работать! – закричал кнутобоец.
Глядя на него, я видел лишь ослепительный свет восходившего солнца, а потом зажмурился и наклонился.
3
Нам дали по плошке жидкой ячменной каши, а затем заставили деревянными лопатами укреплять вал, огораживавший лагерь.
Воины тем временем лениво жевали жареную баранину и плоские хлебцы, их оруженосцы запрягали лошадей в колесницы, точили мечи и копья. Мы вышли наружу через ворота в приземистом валу вокруг лагеря. День выдался солнечный, и с утра нам следовало углублять ров перед насыпью, а выкопанный грунт высыпать на вершину рва. Пешему войску троянцев и их колесницам теперь станет труднее добираться до кораблей.
Мы проработали почти все утро. Потрясающе ясное небо сверкало безоблачной синевой, белыми точками в нем, стеная, метались чайки. Но море казалось кобальтовым, с темными валами волн. Серо-бурые глыбы островов горбились у далекого горизонта. А на суше смеялись неприступные
Ветер крепчал, налетая порывами и принося прохладу, солнце поднималось все выше, и ветер приносил прохладу; мы копали и ссыпали песок в плетеные корзины, другие феты уносили их на вершину вала.
Я работал, потел и вспоминал то, что видел ночью: это был не сон, сомнений у меня не оставалось. Золотой бог действительно существовал и носил имя Аполлон или другое, которое я, наверное, знал прежде. Я уже почти вспомнил, каким видел его в иные времена, и кроме того, в моей памяти возник темный и зловещий силуэт.
«Это был тот, кого Золотой бог называл Ариманом», – подумал я.
«Богиня… женщина, которую я любил. Та, которая умерла».
Золотой бог сказал, что я виновен в ее смерти. Но мне-то было совершенно ясно – он сам разворачивал цепь событий, закончившихся взрывом звездного корабля. Он убил ее, вернее, нас обоих. А потом оживил меня и забросил в эти края, в жуткую эпоху – вновь одинокого и лишенного памяти.
Но я помнил… помнил, хотя и немного. Впрочем, достаточно, чтобы осознать: я ненавижу Золотого бога за все, что он сделал. Я стиснул лопату мозолистыми руками, негодуя от гнева и сердечной тоски. Остальные феты работали с прохладцей, видимо, потому, что надсмотрщики, позабыв про нас, оставались на вершине вала, дабы потешить свой взор, наблюдая за благородными воинами в великолепных бронзовых панцирях.
Меня окружали ахейцы. Так назывались люди, работавшие рядом и осаждавшие Трою. Теперь они казались встревоженными, они боялись, что троянцы сумеют прорвать оборону и напасть на лагерь.
«Несладко придется ахейцам», – подумал я.
Да, Золотой бог утверждал, что троянцы отразят натиск. Политоса послали таскать наверх корзины с землей, которую мы выкапывали со дна рва. Поначалу мне казалось, что подобный груз окажется слишком тяжел для старика, но корзины оказались невелики, земли мы насыпали понемногу, и надсмотрщики в небрежении дозволяли носильщикам не торопиться, поднимаясь по склону.
Заметив меня среди копающих, старик подошел ко мне.
– Неладно сегодня среди высокородных и могущественных, – прошептал он мне, явно обрадованный раздором. – Утром поссорились мой господин Агамемнон и Ахиллес – великий мужеубийца. Поговаривают, что Ахиллес не выйдет сегодня из своего шатра.
– И копать не поможет? – усмехнулся я.
Политос ухмыльнулся:
– Великий царь Агамемнон послал делегацию к Ахиллесу с просьбой выйти на поле брани, но вряд ли его ждет удача. Ахиллес юн и нахален и к тому же считает, что даже его дерьмо пахнет розами.
Тут уже я рассмеялся шутке старика.
– Эй! – крикнул нам надсмотрщик с вершины вала. – Если вы немедленно не займетесь делом, я подыщу вам лучший повод для смеха!
Политос взвалил наполовину наполненную корзину на свои хрупкие плечи и побрел вверх по склону. Я вернулся к лопате.