Месть
Шрифт:
– Илько, - зовет он слабым голосом, - слышишь, Илько, ты смерти боишься?
Илько спросонок не понимает, о чем его спрашивают.
– Смерти боишься, говорю?
– Все ее боятся, - говорит в подушку Илько.
– А я - нет!
Сказать-то сказал, а горесть сжимает сердце. Не может он осилить ее. "Вот она, костлявая... Идет... Сюда идет... Мне не страшно - чудно... Лучше б сразу, еще там, во дворе..."
Смежил веки. И со стороны стал похож на мертвеца: бледный, холодный, на лице спокойствие. Медсестра
– Вы, Галинка, как увидите Ирину, скажите ей, чтобы Митю берегла, воспитала... Там где-то "Москвич" остался... Пусть продаст, - умолк и, отдохнув, продолжал: - Умирать, Галинка, тяжко... Нелегко прощаться с белым светом навсегда...
– И что это вы, Дмитрий Владимирович, надумали? И во сне что-то несуразное говорили...
Илько повернулся к Галине.
– Лучше гнать прочь плохие мысли, правда?
И сестра убежденно стала внушать, что гнетущие мысли осложняют работу врачей, пагубно влияют на организм.
– Вы, товарищ Балагур, думайте о цветах, о радости, о чем угодно, только не о смерти... Не стоит о ней думать, потому что умереть мы вам не дадим. Не дадим, слышите?
Дмитрий опустил тяжелые веки. Не всегда врачи выигрывают бой.
– Сейчас придет доктор, сделаем переливание крови - вам полегчает... Потерпите еще немного. Скоро утро. Проглотите вот эту таблетку...
Балагур задремал. И ему сразу приснился сын. Они чинили детский автомобиль, надували резиновую лодку, плыли по морю, потом лодка поднялась в небо, закачалась среди туч. "Вот хорошо, что маму не взяли - она бы испугалась", - радовался Митя, заливаясь смехом.
В коридоре стукнула дверь.
– Сестра!.. Где сестра? - долетело в палату.
Дмитрий проснулся.
Над больницей плыла ночь. Окна были еще плотно зашторены тьмой.
Больного внесли в палату. Положили на свободную кровать. На сплошь забинтованном лице торчал тонкий нос. Под ним чернели короткие усики. Галина села рядом, взяла в свои ладони широкую руку больного. Он лежал неподвижно.
– Доктор! Слышите, доктор?!
Слова прозвучали громко. Дмитрий едва приподнял голову. На тумбочке тускло светил ночник, и он заметил, что Галина волнуемся.
– Спокойно, спокойно, - уговаривает она и выжидающе посматривает на дверь, явно ожидая кого-нибудь из врачей.
– Скажите, я буду видеть?
– Утром... Уже скоро... Вас отправят в столичную клинику, там классные специалисты. С вами поедет главный хирург. Все будет хорошо.
Повязка - обручем на голове. Больной щупает бинт. Пальцы его дрожат, останавливаются на лбу.
– Я буду видеть?
Дмитрий забывает о собственной боли. "Как же человеку без зрения? Ни солнца, ни цветов, ни хлеба не видеть...
– Должны видеть. Только не волнуйтесь... Все будет хорошо...
А глаза у Галины такие, что Дмитрий с досадой думает: "Неправду говорит, обманывает человека. Наверное, для него свет никогда уже не будет белым".
В палату входят двое с носилками.
– Мы сейчас перенесем вас...
– Своими пойду! - решительно говорит больной.
Его ведут в коридор...
После утренней прогулки Илько рассказал, что ночью в палате был участковый инспектор, лейтенант милиции Пасульский.
"Под бинтами и не узнал его", - подумал Дмитрий.
– Лейтенант задержал какого-то Кривенко, - продолжал Илько, - доставлял в милицию. Этого Кривенко подозревают в нападении на вас, Дмитрий. На тихой улице Синевца он хотел бежать. "Куда ты?" - положил ему руку на плечо Пасульский. Неожиданно Кривенко вывернулся, резанул чем-то лейтенанту по глазам и побежал через двор заготконторы, вплотную к которому подступает лес.
– Убежал? - спросил Балагур.
– Сторож заготконторы выстрелил, и ему некуда было деваться...
Слух о ночном происшествии быстро распространялся и еще быстрее видоизменялся. Вскоре уже больные говорили, что участковый инспектор, теряя зрение, выхватил пистолет и выстрелил Кривенко прямо в сердце. Санитарка, убирая палату, подтвердила: "Я сама слышала выстрел. Так загремело, что даже проснулась".
Пришел со двора Илько.
– Говорят, что у Пасульского вытекли глаза.
Опять куда-то побежал. Вскоре вернулся.
– Вы спрашивали, Дмитрий, об участковом инспекторе Пасульском...
Илько устроился поудобнее на кровати, развернул пожелтевший номер газеты и стал читать вслух о том, как дед Никита пустил на речку внука Павла и соседскую восьмилетнюю Гафийку: пусть порезвятся на пароме.
"...Дед уснул. А тем временем налетела буря. Паром болтался посреди реки, как сухая щепка - вверх-вниз, влево-вправо. Лопнул трос. Паром сорвало и понесло по реке. Размахивая руками и не переставая кричать, дед Никита бежал по берегу.
Тиса глотала хриплые крики, сердито била волной в затопленный берег и пенилась, плюя деду под ноги.
С противоположного берега к реке подошел Пасульский. Увидев рядом раскачивающийся паром, расстегнул портупею, быстро (в саперных войсках приходилось) сделал хитрые петли, накинул на трос...
Ремни режут руки, но паром все ближе и ближе. Вот он уже у самого берега. Пасульский снял с парома Павла и Гафийку..."
Илько еще раз просмотрел заметку и сказал:
– В Тисе не утонул, и на тебе: глаз лишился.
– Где ты взял газету?
– Тут один журналист-пенсионер пишет о милиции и, в частности, повесть о Пасульском. У него полно всяких вырезок из газет, журналов. Видите, лейтенант спас Павла Кривенко, а он вон как "отблагодарил".