Месть
Шрифт:
Губы Хардена сардонически искривились, а взгляд был прикован к изувеченному танкеру, пока они не оказались за волноломом. Затем, когда к борту подошел лоцманский бот, он официальным тоном поблагодарил Доннера и пообещал поддерживать с ним связь по радио. У Доннера появилось тревожное чувство, что Харден смеется над ним.
— Удачи, доктор, — пожелал израильтянин, пожимая ему руку, и почувствовал, что в ней спрятано что-то твердое.
— Вы все время забываете, что я инженер-электрик, — беззаботно улыбнулся Харден, что с ним редко бывало, и раскрыл ладонь.
Доннер увидел в его руке маленький металлический
— Не извиняйтесь, — продолжил Харден. — Все равно я бы вам не поверил.
Грузовой корабль, на борту которого оказалась яхта, принадлежал компании «Польские океанские линии». Харден все свободное время спал и заставлял себя усиленно питаться. Он не вполне оправился после пережитых испытаний и все еще быстро уставал. Почти никто из команды не говорил по-английски, и ему было легко оставаться наедине с самим собой.
Майлс вручил ему пару писем от Ажарату. На третий день после выхода он открыл одно из них и прочел его несколько раз.
"Дорогой Питер,
Я, надеюсь, что твой разум восторжествует над чувствами, но вряд ли мои надежды оправдаются. Я боюсь, что ты позволишь чувствам вести себя навстречу ужасной гибели. Ты одержим прошлым, ты — человек, влюбленный и лишенный предмета своей любви, и моя трагедия в том же.
Прости мне этот унылый тон. Я хотела только убедить тебя не добавлять себе мучений, но я ужасно тоскую по тебе, а ведь прошла всего неделя".
Здесь чернила менялись с синих на черные — она написала продолжение на следующий день. За это время ее настроение переменилось.
"Спасибо тебе за часы и спасибо твоему другу Майлсу, который с потрясающей изобретательностью вырвал меня из лап южноафриканских расистов. Когда-нибудь я все расскажу тебе. Но хочу предупредить: я не хотела бы иметь его среди своих врагов.
Ну вот, я снова затосковала. Питер, пожалуйста, еще раз подумай о том, что ты делаешь с собой. Бывают моменты, когда я ненавижу себя за то, что не оглушила тебя и не привела яхту в Лагос. Именно поэтому ты никогда не учил меня навигации? Или все-таки учил? Ты обучил меня стольким вещам, что я не могу их все вспомнить.
Я люблю тебя. Береги себя.
Ажарату".
В постскриптуме она добавляла:
"Я хочу закончить письмо на радостной ноте. Вот она: ты — человек и страстный, и нежный. Я люблю тебя и того и другого. Возвращайся ко мне, когда сможешь".
Харден аккуратно сложил прочитанное письмо и вместе со вторым, оставшимся невскрытым, заложил между покоробившимися страницами судового журнала «Лебедя»... И перестал о них думать. Через четыре дня, за которые он хорошо отдохнул, после выхода из Кейптауна, несмотря на тяжелый переход вокруг мыса Доброй Надежды, его яхта была спущена на воду в гавани Дурбана. Он поставил парус и направился в Индийский океан.
Он ушел далеко в открытое море, чтобы избежать сильного течения Агульяс. Затем, оказавшись
После переделки «Лебедь» стал другой яхтой. На нем стояла деревянная мачта, потому что за такое короткое время хорошую алюминиевую мачту найти было невозможно, и хотя Харден любил дерево, он знал, что теперь яхту нельзя подвергать таким испытаниям, как в Южной Атлантике.
Конечно, откачивать воду каждые четыре часа было несложно, но в промежутках, если не надо было возиться с парусами, Харден все равно искал течь. Он заделал подозрительное место в форпике, где палуба соединялась с корпусом, но вода прибывала, хотя волны больше не заливали бак.
Он решил, что яхта, перевернувшись два или три раза — он не знал, какой из них оказался решающим, — лишилась былой прочности в тех местах, к которым не было доступа. В результате «Лебедь» оказался на равных с обычными яхтами, подверженными усталости материала. Но Харден, привыкший обращаться с двадцатилетней «Сиреной» и с несколькими деревянными яхтами до нее, был не слишком встревожен.
Кроме того, яхта по-прежнему была дьявольски быстроходной.
Через пять дней после выхода из Дурбана он оказался к востоку от Бассас-да-Индиа, островка на полпути между Мозамбиком и Мадагаскаром. Ветер был попутным, и Харден миновал Мозамбикский пролив, покрыв четыреста миль от Бассас-да-Индиа до острова Жуан-де-Нова за два с половиной дня.
Он проплыл в пяти милях к востоку от южной оконечности острова Анжуан из группы Коморских островов — голубого вулкана с голыми склонами — и, покинув зеленые воды Мозамбикского пролива, направился к северо-востоку, вдоль побережья Восточной Африки.
На пути ему часто попадались танкеры, и Харден нередко видел несколько супертанкеров одновременно. Наконец, ради безопасности и сохранения тайны, он изменил курс на несколько градусов к востоку. Удаляясь все дальше и дальше от побережья, он вернулся из мягкой южноафриканской зимы в экваториальную жару и начал 2500-мильное плавание навстречу аравийскому лету.
Метеорологические станции сообщали, что этим летом юго-западный муссон продержался дольше, чем обычно, но был уже конец августа. Сентябрь — переходный месяц, когда мощные муссонные ветры утихают, затем меняют направление и дуют по Аравийскому морю на юг. Харден все еще находился в тысяче миль южнее экватора. Он надеялся застать конец муссона, идущего на север, и гнал яхту вовсю, опасаясь, что ветер изменит направление слишком рано.
Но то, что случилось, было гораздо хуже. После полутора недель плавания при попутном ветре Харден внезапно попал в штилевую полосу, оказавшись в сотне миль к северу от экватора и далеко к востоку от судоходных линий. Ветер внезапно стих. Море успокоилось, и горячее солнце окутало все вокруг ослепительным сиянием.
Наступила мертвая тишина. Затих даже скрип автопилота, и не слышно было позвякивания фалов о мачту. На поверхности воды не было ни волн, ни зыби, ни даже ряби. «Лебедь» стоял неподвижно, как блюдо на стеклянном столе.