Месть
Шрифт:
— Вы еврей? — спросил попутчик. Судя по открытым, уверенным, почти надменным манерам, он был из настоящих «сабра».
— Да, — сказал Доннер. — А что вы делали в Найроби?
Спутник поморщился.
— Я советник по сельскому хозяйству. Двенадцать месяцев в буше.
— Наверно, вы рады вернуться домой.
Тот ответил, пожав плечами:
— Наверно, вы часто бываете в Израиле?
Майлс кивнул.
— Я слышал, цены растут. — Он снова пожал плечами. Затем темные глаза юноши злобно вспыхнули. — Вас, конечно, рост
Доннер засмеялся.
— Вам когда-нибудь приходилось встречать богатого англичанина?
На лице израильтянина появилась широкая улыбка, но его загорелое лицо снова стало холодным, когда он заметил дорогие часы Майлса.
— Вам приходилось сажать деревья? — мрачно спросил он Майлса.
Майлс подумал о Палестине его детства, когда сады были редкостью — только оазисы в пустыне или далекие островки посреди соленых топей. Он встречал в Моссаде множество молодых людей, похожих на этого юношу. Жизнь в Израиле по-прежнему трудна, но уже не так сурова, и нынешние молодые бедняки завидуют более пожилым и богатым.
Юноша глядел на него, ожидая ответа.
— Мне приходилось сажать леса, — сказал Майлс.
Доннер постарался скрыть свое возбуждение, когда самолет приземлился в аэропорту Лод. Британскому фотографу в командировке не подобало проявлять радость возвращения домой. Но его спутнику скрывать было нечего. Прежде чем самолет остановился, юноша вскочил с кресла с широкой улыбкой на лице и повлажневшими глазами.
— Шалом, — произнес Доннер.
— Шалом! — откликнулся юноша, проталкиваясь по проходу мимо других пассажиров.
Доннер предъявил свой британский паспорт, затем, как все прочие законопослушные пассажиры, показал багаж таможенникам и сел в автобус, направляющийся в центр Тель-Авива. Он снял номер в «Хилтоне», принял душ, выкроил два часа для абсолютно необходимого сна, затем позвонил Вейнтраубу и проехал на городском автобусе пять миль до здания Моссада. Он правильно сделал, что выспался. Если бы его приезд был действительно так необходим, его бы встретили в аэропорту.
Это был обыкновенный автобус, но задолго до того, как он остановился в ста пятидесяти ярдах от кольца зданий, окруженных высокой изгородью, в нем остались только Доннер и женщина с хозяйственной сумкой. Вокруг проволочной изгороди расстилалось широкое открытое плоское пространство.
Доннер зашагал по выжженной солнцем земле к единственным воротам, показал пропуск и, обойдя массивное кольцо главных сооружений, подошел к небольшому зданию с задней стороны комплекса. Моссад жил экономно, но у него была своя собственная система безопасности, включающая телевизионные камеры и электронные сенсоры.
Персонал штаб-квартиры Моссада проявлял так же мало почтения к начальству, как и все в Израиле, но после того, как Доннер прошел третий контрольный пункт и остался в недрах запретной зоны, молодые люди и девушки стали подниматься за своими столами при его появлении. Сопровождающий
Шеф был лысеющим, болезненно тощим мужчиной, лет на десять старше Доннера. Рубашка цвета хаки висела мешком на его изнуренном торсе и не подходила по цвету к мертвенно-бледной коже. Он оглядел Доннера с нескрываемой неприязнью.
Вместе с ним в кабинете сидел Цви Вейнтрауб. Краснолицый и толстый Вейнтрауб был ветераном террористов из организации «Иргун», а также другом и наставником Доннера. Он тепло обнял своего подопечного. Под его кожей перекатывались тугие мускулы. Вейнтрауб спросил у шефа:
— Вы помните Майлса?
— Очень хорошо помню.
В 1973 году шеф тоже был полевым агентом, числясь профессором филологии в немецком университете, и они одновременно с Доннером раскопали детальные планы египетско-сирийского нападения. Видимо, аналитикам Моссада появление двух одинаковых сообщений из двух независимых источников показалось подозрительным. Они посчитали, что затевается заговор, не поверили сообщениям, и филолог свалил всю вину на Доннера. Ему отказала логика, что бывало с ним редко. Он до сих пор по натуре был профессором, верным сторонником скрупулезного соблюдения процедур и академической ясности.
— Привет, — сказал Доннер. — Поздравляю с назначением.
— Я не вполне уверен, что во главе Службы было необходимо ставить стареющего полевого агента, — чопорно ответил шеф. — Посмотрим, оправдаются ли поздравления в ближайшем будущем.
— Тогда поздравляю с личным достижением, — с улыбкой парировал Доннер.
— Доннер, вы слишком высоко цените личные достижения. Ваш образ мыслей и приводит к таким результатам, как этот план, который вы состряпали с Вейнтраубом.
Доннер предупреждающе поднял руку.
— Это мой план. И вся вина — моя.
— Я так и думал. — Шеф бросил взгляд на Вейнтрауба. Старик ответил ему безмятежной улыбкой.
— Что вы о нем думаете? — спросил Доннер, увидев, что Вейнтрауб не собирается отвечать.
— Безумие! — рявкнул шеф. — Мы цивилизованная нация, а цивилизованные нации не покровительствуют пиратству в открытом море.
— Наша цивилизованность до сих пор ставится под сомнение врагами, — возразил Доннер.
— А вы создаете нам новых врагов.
Вейнтрауб нахмурился, и его лицо уже не казалось добродушным.
— Это хороший план, — произнес он серьезным тоном. — Смелый план. Риска мало, а возможные выгоды огромны.
— Даже если бы дело обстояло так, — возразил шеф, — этой операцией должен заниматься Отдел, а не глава секции или полевой агент.
— Отдел об этом не думал, — заметил Доннер.
— С вашим планом необходимо кончать.
Доннер был ошеломлен. Он считал, что предстоит дискуссия, но не ожидал прямого осуждения.
Он повернулся к Вейнтраубу. Цви успокаивающе улыбнулся.