Месть
Шрифт:
Иногда он слышал, как в том мире мужчины плакали, как дети. От этого он просто становился больным, его начинало тошнить. Они скоро начнут говорить о своих женах, детях, кто-то вспомнит даже свою мать. Они будут говорить о Боге и Библии, они будут говорить об искуплении и прощении. Раздадутся и другие звуки, звуки потного, вонючего, отвратительного секса. Надзиратели пытались пресекать его, но им никогда это не удавалось. Хрипы и стоны не прекращались ни в одну ночь.
Мужчины остаются мужчинами, подумал он. Мужчинам нужен секс. Но он никогда не падет
Он прижал нижнюю часть тела к окну и посмотрел на стоянку. Он вообразил, как спрячется на полу машины и будет ждать ее там. Он почувствовал, как напрягся его член, придавленный к стеклу. Потом он увидит ее лицо, услышит ее визг; напряжение между его ног усилилось. Он, вращая бедрами, все сильнее прижимался к стеклу, рот его приоткрылся. Его тяжелое дыхание рисовало на стекле круги, которые напоминали ему о пятнах крови. Он отпрянул от стекла и стоял совершенно неподвижно, давая полную волю своему гневу. Он не какой-нибудь мальчишка, которого можно пинком загнать в клетку.
Его засунули в камеру с черным. И не просто с черным, а со старым черномазым идиотом. У него были здесь друзья, свои ребята с улицы. Но его сунули с этим долбаным черномазым, а за такой публикой нужен глаз да глаз. Теперь ему придется все ночи напролет бодрствовать.
Смех, топот и свист продолжали доноситься из общей камеры. Это была лучшая часть дня. Но он не мог отойти от окна, не увидев ее. Она отняла у него это время. Эта рыжеволосая шлюха.
— Ты заплатишь за это, сука. Ты заплатишь, — прошипел он стеклу. — Ты еще попросишь, чтобы я тебя трахнул. Еще попросишь.
Сегодня утром, когда она шла на работу, он уже стоял у окна, ждал ее. Что-то в ней было такое, что тревожило его, вызывало яростное желание увидеть под собой ее искаженное ужасом лицо, ее разинутый в диком крике рот. Эта ярость ослепила его. Где-то он встречал ее раньше. Тогда он видел ее не из окна. Она была намного ближе. Он помнил, что у нее были веснушки. Это были какие-то чужеродные точки, усеявшие ее нос и щеки. Этого он не мог бы разглядеть из окна. Но он знал, что они там были. Он ясно представлял себе ее веснушки. У большинства испанских женщин не бывает веснушек. У него никогда не было веснушчатых женщин.
— Все когда-нибудь бывает в первый раз, парень, — сказал он, ухмыльнувшись. — Все когда-нибудь бывает впервые.
— Что ты смеешься, парень? — спросил рослый негр, ввалившись в камеру. — Ты все время торчишь тут у окна и смеешься, как чокнутый. Тебя изнасилуют, они тебя трахнут. Послушай старого Вилли, парень. Вилли знает. Они тебя трахнут.
Он крутанулся на месте и плюнул в негра.
— Заткнись, твою мать! Они раздерут твою черную
— Может и так, — согласился черный человек, опустив голову и направляясь к своей койке. — Может быть.
Латиноамериканец не отставал. Чернокожий, конечно, рослый, здоровый мужик, но он слишком стар.
— Ты просто старый неудачник, парень. Тебя взяли при попытке угнать машину. Будь я на твоем месте, я бы ни за что не попался. Я бывал в таких переделках, которые тебе и не снились. Ты меня слышишь?
Старый негр заворочался и повернулся лицом к стене.
— Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой. Ты знаешь, кто я?
Негр, не реагируя, неподвижно лежал на койке. Он подошел ближе, теперь он был совершенно уверен в себе, упиваясь своей силой. Простертый на койке старик выглядел маленьким и беззащитным.
Он зашипел, склонившись над нарами:
— Если я расскажу тебе, что я делал, то твои вшивые волосы встанут дыбом у тебя на макушке. Я делал такое, по сравнению с чем пристрелить пару человек — это ничего не стоящий пустяк. Ты знаешь Ричарда Рамиреса? — Он ударил себя в грудь. — Это мой друг. Знаешь его? Ночной бродяга. Это мой закадычный друг. Брат. Все газеты пишут о нем на первых страницах.
Старый негр медленно развернулся на койке и внимательно посмотрел на него огромными круглыми глазами.
— Парень, у тебя в голове каша. А теперь отойди от меня. Оставь старого Вилли в покое. Мне от тебя ничего не надо. Оставь в покое старого Вилли.
— Ты когда-нибудь трахал белую женщину, Вилли? Тебе когда-нибудь посчастливилось сунуть свой черный член в щель белой женщины? А как насчет рыжих? Ты когда-нибудь имел рыжую веснушчатую женщину с белой, шелковистой, как у ребенка, кожей? Они такие мягкие, Вилли. Их кожа и вправду, как шелк, на котором вышивают разные красивые вещи.
Старый негр наклонил голову, чтобы не ушибиться о верхние нары и поднялся в полный рост. Шесть футов шесть дюймов, если не больше. Он выставил руки вперед, чтобы оттолкнуть от себя латиноамериканца, но это было излишне. Тот, с посеревшим лицом, отпрянул сам.
— Я знаю, что ты делал, парень. Я много слышал об этом. И если бы я был ты, то помалкивал бы в тряпочку. Вилли бывал в большом доме, мальчик. Там не очень любят таких парней, как ты. То, что делал ты, может сделать любой сопляк.
Съежившись, он сидел у стены в нескольких дюймах от открытого вонючего сортира. Одно только упоминание о каторжной тюрьме повергло его в ужас. Он был небольшого роста, тело его было не тренировано и подточено наркотиками и алкоголем. Силы он черпал из беспомощности своих жертв. В пересыльной тюрьме у него были шансы выжить, в каторжной таких шансов у него не было. Он знал, что могло с ним там произойти.
Он сделал несколько шагов к окну и снова выглянул на улицу.
— Это твоя вина, сука, — прошептал он. — Это все твоя вина.