Метатель
Шрифт:
Я хмыкнул своим мыслям и подтолкнул пацана в спину, направляя в сторону видневшейся вдали опушки леса. Призрачный пес потрусил следом, изредка принюхиваясь и оглядываясь по сторонам. Путь предстоял неблизкий, но с такой компанией — далеко не самый худший. Авось, и правда доберемся куда надо, отдохнем как люди.
Первые полчаса нашего пути прошли в напряженном молчании. Ванька шагал рядом, иногда шмыгая носом и украдкой вытирая слезы рукавом потрепанной куртки. Видно было, что пережитый кошмар все еще не отпускал его, то и дело напоминая о себе болезненными уколами в сердце.
Я не торопил
Но постепенно, шаг за шагом, Ванька начал оттаивать. Сначала робко, а потом все увереннее и громче, он стал рассказывать свою историю — историю мальчишки, в одночасье потерявшего все, что было ему дорого.
— Знаете, дядь Артем, — начал он, и голос его дрогнул. — Я ведь до сих пор не верю, что все это происходит на самом деле. Еще неделю назад я был обычным школьником, жил с мамой и папой, ходил на тренировки по футболу. А теперь… Теперь я один, совсем один в этом кошмаре.
Он судорожно вздохнул, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Я молча положил руку ему на плечо, стараясь этим простым жестом выразить свою поддержку и сочувствие. Не знаю, помогло ли это, но Ванька благодарно кивнул и продолжил свой рассказ.
— Когда эта чертова Система пришла, мы с родителями были дома. Сидели на кухне, завтракали, смеялись над какой-то глупой шуткой отца. А потом вдруг — раз! И перед глазами какие-то надписи, цифры, картинки. Мы сначала подумали, что это розыгрыш какой-то или глюк. Но буквально через минуту мама вдруг начала меняться. Она…
Голос Ваньки сорвался, он сглотнул и с трудом выдавил:
— Она стала зомби, понимаете? Вот так сразу, у меня на глазах. Кожа посерела, глаза закатились, изо рта потекла слюна. А потом… потом мама набросилась на папу. Впилась зубами ему в шею, начала рвать, хрипеть. А папа даже закричать не успел, только булькнул как-то страшно…
По щекам парнишки покатились слезы. Он всхлипывал, размазывая их грязными кулаками, но упрямо продолжал говорить сквозь плач:
— Я сначала застыл, не мог пошевелиться. А когда мама повернулась ко мне, вся в крови, с безумными глазами — я понял, что нужно бежать. Кинулся в свою комнату, захлопнул дверь, забаррикадировался. Думал, может, это просто страшный сон. Что сейчас проснусь, и все будет как раньше…
Ванька замолчал, пытаясь совладать с эмоциями. Плечи его тряслись от сдерживаемых рыданий, но глаза оставались сухими. Видно было, что слез уже просто не осталось.
— Они несколько часов ломились в дверь, — наконец произнес он, и голос его был совсем тихим, бесцветным. — Выли, скреблись, бились о хлипкую фанеру. Я сидел на кровати, зажав уши руками, и молился, чтобы это все закончилось. Но потом понял — нет, не закончится. Это теперь навсегда. Мама и папа… они уже не вернутся.
Ванька шмыгнул носом и быстро вытер лицо рукавом. На какое-то время воцарилось тяжелое молчание, прерываемое лишь нашим хрустом веток под ногами и далеким карканьем ворон. Каждый думал о своем, переваривая услышанное и увиденное.
— В общем, дождался я ночи и сбежал через окно, — вдруг сказал Ванька, и я едва не вздрогнул от неожиданности. — Думал,
Он горько усмехнулся, покачав головой. Я невольно поежился. Нетрудно было представить, что творилось в душе у пацана, на глазах которого родители и родной городок превратился в филиал ада на земле. Да уж, не позавидуешь.
— По дороге видел, как на улицах творится черт-те что, — продолжал Ванька, комкая в руках подол куртки. — Повсюду зомби шастают, нападают на людей. Крики, вопли, кровь хлещет. Кого-то загрызли прямо на моих глазах — так страшно кричал, не передать словами. А я стою в подворотне, трясусь от страха и ничего сделать не могу. Хотел помочь, правда хотел! Но… Испугался. Струсил как последняя шавка.
Он сокрушенно покачал головой, кусая губы. Я похлопал его по плечу, пытаясь приободрить. В конце концов, парнишке всего двенадцать лет. Нельзя требовать от него подвигов и самопожертвования. Слишком многое ему пришлось пережить за эти несколько дней — то, что и взрослому не по силам вынести.
— В общем, спрятался я в каком-то магазине, — уже спокойнее продолжил Ванька. — Забился в подсобку, среди коробок затаился. Всю ночь так и просидел, глаз не сомкнул. Только сквозь щели наблюдал, как снаружи творится натуральный апокалипсис.
Он передернул плечами, будто от озноба, и зябко потер руки. Даже сейчас, в относительной безопасности, воспоминания о пережитом ужасе не отпускали, терзая истерзанную детскую душу.
— На следующий день думал, отсижусь в магазине. Может, думаю, помощь придет или военные зачистят городок. Наивный был, да? — Ванька невесело усмехнулся, покачав головой. — Ага, как же. К вечеру зомби и туда добрались. Видать, учуяли живую плоть, сволочи. Еле ноги унес, думал — все, конец мне.
Он тяжело вздохнул, сцепив пальцы в замок. Голос его стал глухим и безжизненным, словно все произошедшее вытянуло из него последние силы.
— Ну а дальше вы знаете. Забился в эту чертову будку и просидел там почти двое суток. Без еды, без воды, боясь лишний раз пошевелиться. Только в щели глядел да молился, чтоб никто не нашел. Видел, как люди пытались убежать из города. Да только куда там! Зомби быстро их догоняли, рвали на куски. Крови было столько, что впору в ней купаться. Кошмар сплошной, и не проснешься ведь.
Ванька замолчал, погрузившись в невеселые раздумья. Да уж, история не для слабонервных. Страшно представить, что пришлось пережить пацану за эти несколько дней. Потерять родителей, лишиться дома, скитаться в постоянном страхе — тут кто угодно рехнется.
И ведь самое паршивое — помочь ничем не могу. Ну не воскресить же мне его родителей, в самом деле. Да и вряд ли они теперь будут рады видеть сыночка — разве что в качестве закуски. Тут остается только смириться и жить дальше. Ну или не жить, как повезет.
— Знаешь, Вань, ты молодец, — нарушил я затянувшееся молчание, стараясь подбодрить паренька. — Не каждый взрослый справился бы с тем, что на тебя свалилось. А ты вон, выжил, не сдался. Уважаю.
Ванька поднял на меня покрасневшие глаза и слабо улыбнулся. Эта похвала явно была ему приятна, хоть и не могла заглушить боль потери.