Метрополис

Харбоу Теа фон

– И что тогда?

– К тому времени, – отвечал мозг Метрополиса, – наверняка уже будет создана замена человеку.

– Усовершенствованный человек, да?.. Машиночеловек?

– Пожалуй, – согласился мозг Метрополиса.

Фредер отвел со лба потные волосы. Наклонился вперед, так что отец ощутил его дыхание.

– Тогда позволь сказать тебе только одно, отец, – прошептал он; на висках змеились голубые жилки. – Позаботься, чтобы у этих машиночеловеков не было головы или хотя бы лица. Или дай им лицо, которое всегда улыбается. Или лицо фигляра.

Или надень каждому шлем с опущенным забралом. Чтобы их вид никого в ужас не повергал! Ведь когда шел сегодня через машинные залы, я видел мужчин, стерегущих твои машины. Они знают меня, и я здоровался с каждым. Но ни один мне не ответил. Слишком уж рьяно машины пожирали их нервные волокна. И когда я смотрел на них, отец, с близкого расстояния, вот как на тебя сейчас, я видел себя, видел собственное лицо… У каждого из тех, отец, что отбывают срок у твоих машин, мое лицо… лицо твоего сына…

– Тогда и мое тоже, Фредер, ведь мы с тобой похожи, – сказал владыка великого Метрополиса. Глянул на часы и протянул руку. Во всех помещениях Новой Вавилонской башни вспыхнули белые лампы.

– И тебе не страшно, – спросил сын, – что над твоим детищем трудится столько теней, столько твоих призраков?

– Время страха для меня позади, Фредер.

Фредер отвернулся и пошел прочь – точно слепой, ощупью поискал дверь, но нашел не сразу. Она отворилась, он вышел. Дверь за ним закрылась, и он замер, очутившись в помещении, которое показалось ему чужим и холодным как лед.

Из кресел поднялись сидевшие в ожидании фигуры, низко склонились перед сыном Иоха Фредерсена, владыки Метрополиса.

Узнал Фредер только одного – Тощего.

Он поблагодарил приветствовавших, но так и стоял неподалеку от двери, словно не зная дороги. Позади него Тощий юркнул к Иоху Фредерсену, который приказал ему явиться.

Владыка Метрополиса стоял у окна, угловато-широкой спиной к двери.

– Ждите! – произнес он.

Тощий не шевелился. Дышал беззвучно. Веки опущены, он будто стоя спал. Но донельзя напряженный рот свидетельствовал о том, что он весь превратился в слух.

Иох Фредерсен обвел взглядом великий Метрополис, кипучее море в прибойных волнах света. Средь всплесков, колыханий и каскадов световой Ниагары, средь красочной игры закрученных вокруг собственной оси башен из сверканья и блеска великий Метрополис, казалось, сделался прозрачным. Нагромождения домов, разделенные кружащими клинками прожекторов на конусы и кубики, сияя, парили в воздухе, и свет дождем стекал по их боковинам. Улицы впивали в себя огненное свечение и тоже светились, а все, что нескудеющим потоком скользило по ним, бросало перед собою лучистые конусы света.

Только Собор, несший на вершине своей звонницы увенчанную звездами деву, темнел в городе черной глыбой – исполин, погруженный в волшебный сон.

Иох Фредерсен медленно повернулся. Увидел возле двери Тощего. Тот поздоровался. Иох Фредерсен направился к нему. Молча пересек все пространство зала, шел медленно, пока не приблизился. Стал перед пришедшим,

посмотрел на него, словно взглядом счищая с него телесность и обнажая глубинную суть.

Тощий стойко выдержал пронзительный взгляд.

– Отныне, – сказал Иох Фредерсен, довольно тихо, – я желаю получать точные сведения о путях моего сына.

Тощий поклонился, немного подождал, попрощался и ушел.

Но он уже не застал сына великого владыки там, где оставил его. Да ему и не было суждено найти юношу.

III

Бывший Первый секретарь Иоха Фредерсена стоял в кабине лифта-патерностера, который пронзал Новую Вавилонскую башню как безостановочное черпальное колесо, – не сходя с места, стоял у деревянной стены и путешествовал сквозь гудящую белую постройку с самого верху до глубоких подвалов и снова наверх, в тридцатый раз.

Люди, жаждущие выиграть секунды, вбегали к нему в кабину и этажами выше или ниже выбегали вон. Они не обращали на него внимания. Некоторые, пожалуй, узнавали. Но капли пота на его висках всяк, должно быть, относил за счет все той же погони за выигрышем секунд. Ладно, он подождет, когда они догадаются, когда схватят его и вытолкнут из кабины: какого черта ты отнимаешь у нас место, мерзавец, у тебя-то времени полно! Ползи вниз по ступенькам или хоть по пожарным лестницам…

Он стоял с открытым ртом, ждал…

Теперь, вновь поднимаясь из глубин, он бросил остылый взгляд в помещение у дверей Иоха Фредерсена и перед этими дверьми увидел сына владыки. Долю минуты они смотрели друг на друга: лица у обоих словно подернуты тенью, а взгляды как сигналы бед, очень разных, но одинаково лютых. Затем бесстрастный механизм унес человека в кабине ввысь, в абсолютный мрак башенного чердака, а на пути вниз он снова увидел сына Иоха Фредерсена, на сей раз у входа в кабину: шагнув внутрь, тот очутился возле него, точно пригвожденного к деревянной стене.

– Как вас зовут? – тихо спросил Фредер.

Прерывистый вздох, потом ответ, словно голос настороженного удивления:

– Иосафат…

– Что вы намерены делать, Иосафат?

Вниз, вниз. Когда они миновали большой вестибюль, где огромные окна во всю свою ширь горделиво смотрели на уличные эстакады, Фредер поднял взгляд и увидел в черноте неба уже наполовину растаявшее слово: «Иосивара»…

И вдруг сказал, как бы протягивая обе руки, но в то же время зажмуривая глаза:

– Пойдемте ко мне, Иосафат!

Рука юноши встрепенулась, будто испуганная птица, и он едва выдавил:

– К вам?!

– Да, Иосафат!

Молодой голос, исполненный доброты…

Вниз, вниз. Свет – тьма – свет – снова тьма.

– Пойдемте ко мне, Иосафат! Вы согласны?

– Да, – отвечал тот с несравненной страстностью. – Да!

Снова светло. Фредер схватил его за плечо, вытащил за собой из громадного черпального механизма Новой Вавилонской башни и поддержал, когда он пошатнулся от рывка.

– Где вы живете, Иосафат?