Мезенцефалон

Бригадир Юрий

Послушайте, алкоголики. Я говорю в пустоту, в черную дыру, в Марианскую впадину. Вы не слышите и не услышите. Вы не верите и не поверите. Вы не живете и не будете жить. Я сам такой и ничего человеческого во мне нет. Просто из миллиона раз монета падает на ребро или зависает в воздухе, а иначе хрен бы я вообще писал. Ради этого призрачного, фактически невозможного шанса я даю вам один рецепт, который мне лично помог четыре, кажется, раза. Вам, скорее всего, не поможет. Мало того, из своей клоаки и теплого говна вы даже не ощутите, что мир движется по спирали.

Скажу больше – мне вас не жалко. Это первому закрываешь глаза и немного огорчаешься. Десятый уже не вызывает никаких воспоминаний, а сотого забываешь похоронить, но не забываешь помянуть.

Послушайте, алкоголики. Ни любовь, ни сострадание, ни материнские, или, там, отцовские чувства не заставят вас бросить пить. Родственники всех мастей – это всего лишь стаканы спирта, которые можно выдоить, если правильно прижать. Трезвые друзья, как бы они ни клялись в вечной дружбе, бросят вас, не желая светиться рядом с отщепенцем. Социум проедется по вам асфальтовым катком и закрасит получившееся пятно черной краской. Точно так же вы ответите всему миру. Ведь для вас весь этот мир – всего лишь озеро невыпито-го бухла.

Послушайте, алкоголики. Пока вы будете добродушно взирать на свет, ни хрена не изменится. Пока вы будете жалеть птичек, зайчиков, обосранных детишек, абстрактно голодающих негров в Африке (всю жизнь не понимал, глядя в экран телевизора, на хер мне их жалеть) или сентиментально плакать от тупого шансона – ни хрена не изменится.

Пока вы будете втроем обниматься перед флягой спирта и уважать друг друга, пока вы будете клясться друг другу в вечной дружбе, пока вы будете таскать невменяемых сотоварищей до обшарпанных дверей – ни хрена не изменится.

Послушайте, алкоголики! У вас только один выход – возненавидеть ВСЕ.

Себя, ближнего своего, природу, страну, Бога, мир, который Он придумал, и понять, что никто, никогда, ни за что... Не поможет вам.

Сзади – никого нет.

Только черные крылья твоего ангела.

Взмахни ими – и ты услышишь шорох смерти.

Никто к тебе больше не подойдет.

Никто не поможет.

Никто не будет любить тебя.

Никто не вытащит из теплого говна.

Кроме тебя самого.

Алкоголизм не лечится...

Как не лечится смерть.

Сделать так, чтобы дракон оставил тебя в покое, невозможно. Но если кормить его каждый день... В конце концов, обожравшись, он впадает в спячку. А дальше – только воля решает все.

Только воля.

Воля.

И ничего больше.

Что такое? Мальчик, ты поднес стакан ко рту и остановился? Не слушай дядю, дядя херню несет. Выпей. Когда ты через несколько лет будешь лежать в личиночной позе, тебе пригрезится дельфинья улыбка дракона. Ведь он никогда не спит...

А мне надо выживать.

Мне похуй все ваши сказки о здоровом образе жизни. Я своего дракона накормил на ближайшие три года. Воля и ненависть решают все.

...Сердце билось так, что отдавало в ушах. Я лежал в позе эмбриона, спиной к стене, лицом к табурету. На табурете

стояла початая бутылка водки. Настоящей. Впервые за много месяцев я купил настоящей водки, чтобы окончательно бросить пить. Сейчас было два часа дня, и с утра было выпито грамм семьдесят пять. Невыносимо. Я потерплю еще пять-десять минут, и выпью еще грамм пятьдесят. Медленно. Мелкими глотками. Чудовищные молекулы в моей крови, похожие на мексиканские кактусы, начнут распадаться. И надо терпеть еще несколько часов.

В дверь один раз звонили, один раз стучали. Скорее всего – Китаец. Он понятия не имеет, что на несколько лет я исчезну из его жизни, как и он – из моей. Справедливости ради должен сказать, что не совсем. Раз десять он попадется мне навстречу, и я дам ему двадцать рублей. Десять раз – двести рублей. Но это будет потом. А пока я лежу. Простыня промокла от алкогольного пота. Больше всего болит голова. Но вообще невозможно отыскать органа, который бы не болел. Все, что хоть чуть-чуть живое, нудно, тошнотворно и постоянно ноет. И еще меня трясет. Иногда сильно, иногда слегка. А порой так, что приходится зажимать ладони между коленями и напрягать мышцы. И тогда я сильно вибрирую, как трансформатор. Потом отпускает. В сотый раз я гляжу на бутылку. И в сотый раз опять приказываю себе не брать ее...

Выходить из запоя очень просто. Примерно как бежать марафон. Терпишь – и все. Всего-то сорок два километра сто девяносто пять метров. В конце станет невыносимо легко. Так легко, что некоторые, слегка подумав, тупо теряют сознание. А то и отдают Богу душу. Тоже, знаете ли, не музейная редкость. В любом случае – экстремальный спорт. Для мазохистов. Как это Фрейд говорил? Инстинкт саморазрушения. На пределе возможностей. На грани жизни и смерти. Просто надо терпеть. Причем терпеть всю эту, понимаешь, дистанцию, и – ни присесть, ни прилечь, ни природой полюбоваться... Вся ж природа, господа, в этот момент находится прямо внутри тебя, как и весь мир. Снаружи – так, декорация.

Я лежал и лежал. Переворачивался, раскрывался, снова заворачивался, снова скручивался в бубел – как белка в упавшем на бок колесе. Очень, знаете ли, не лежалось в позе трупа. Очень. Тогда вообще начинало мять и корежить.

Я с трудом сел, откинул промокшее в половую тряпку одеяло и взял бутылку. Отвинтил с огромным трудом пробку. Кое-как налил рюмку, кое-как выпил совершенно мизерными глотками. Стало чуть лучше. Это примерно как если бы ты попал под гильотину и тебе отрубили только часть головы. В каком-то смысле – повезло.

Рюмка позволила мне встать и даже немного походить по комнате. Совсем чуть-чуть. От стены до стены четыре раза. Мокрая от пота кожа лоснилась. Стало холодно. Я достал из шкафа другое одеяло и завернулся в него. Пока оно не промокло, было даже комфортно.

Твою мать... Нельзя пить. И не пить нельзя.

Это даже не дилемма. Это какая-то херня. Буриданов осел уже бы охуел и повесился. Или это... отпиздошил бы Жана Буридана толстыми увесистыми копытами.

Впрочем, я бы тоже.

Нельзя пить.