Мико
Шрифт:
— Вы использовали меня, вы, подонок!
Он сохранил невозмутимость.
— Ваша беда в том, что вы — пугливое дитя, заключенное в оболочку женщины. Кончайте с этим, Жюстин. Я использовал вас ничуть не больше, чем любого другого. Да и слово это не совсем верно. Мери Кейт не справлялась с работой. В мире матерых дельцов работника любого уровня не выгоняют, пока не найдут ему замену. Я бы отнесся к своим обязанностям в компании халатно, если бы действовал как-то иначе.
— Но мы же подруги!
— Ну, это несущественно. Но, если вас это утешит, я сожалею, что смешал личное с деловыми
— Но вас, я вижу, это не отпугнуло.
Теперь она жалела, что расплакалась при его появлении.
— Мне слишком нравилась ваша работа. Вы очень самобытны во всем, что касается теории рекламного дела. Это бесценное качество! — Он на мгновение отвернулся, сделавшись похожим на маленького мальчика. — В общем, я думал, что смогу приручить вас. Я считал это своего рода ответом на вызов. — Его глаза вновь уставились на нее. — Я бы отдал все, что угодно, за возможность начать все сызнова.
— И поэтому вы преследуете меня?
Он покачал головой и покрепче уперся ногами в дно, когда высокая волна перевалила через коралловый риф возле мыса и покатилась в их сторону.
— Не только. Я убедился, что в конторе без вас пустовато.
Когда накатила волна, вода поднялась до подбородка, и их бросило друг к другу.
Нанги закинул больные ноги на шезлонг, откинулся назад и устремил взор в просторы Южно-Китайского моря, набегавшего на бледно-желтый берег Шек-О. Он был на южном конце острова Гонконг, ближе к Абердину, чем к Центральному району — средоточию всей деловой жизни этой колонии британской короны. Шек-О был одним из четырех или пяти районов Гонконга, где жили истинно богатые обитатели этого города, приютившего и толстосумов, и жалких бедняков.
Но за те полтора года, что он прожил здесь, положение изменилось. Во-первых, снесли прекрасную гостиницу в бухте Отпора, чтобы возвести на ее месте новый квартал высотных домов. Нанги жалел об этом не только потому, что провел много дней на широкой веранде этой выстроенной в колониальном стиле гостиницы, попивая чай и улаживая дела. Он грустил при мысли о том, что былые нравы уходят в прошлое, а солнечные безмятежные деньки омрачены жаждой наживы, порождением строительного бума, охватившего Гонконг в конце семидесятых годов, когда колония в течение пяти или шести лет развивалась ускоренными темпами.
Вот почему он переехал сюда. Из-за развала всей системы недвижимости. Именно это превращало снос гостиницы в бухте Отпора в событие по-настоящему горестное.
Теперь Нанги сидел один на вилле, отделанной лепным гипсом и покрытой черепичной кровлей, наблюдая за молодой, едва достигшей брачного возраста китаянкой, которая храбро бросала вызов грязному Южно-Китайскому морю, сбегая по пляжу в мягкий прибой. Рядом больше не было ни души, хотя на столе с крышкой из горного хрусталя, у левого локтя Нанги, стояли
Он видел голову девушки, торчавшую над водой. Она не потрудилась завязать волосы или надеть какую-нибудь шапочку, и теперь темный шлейф ее волос струился по обнаженной спине, колыхался в воде, будто морская анемона с влекомыми течением стеблями.
У-син. Эти слова все время вторгались в сознание. И это было плохо. Три смерти и три вопроса, на которые надо было найти ответы. Нанги интересовало, какая связь могла быть между “Тэндзи” и убийствами у-син.
Теперь, если происходило что-либо необъяснимое, он сразу вспоминал “Тэндзи”. Это было вполне логично. Он знал, что русские не остановятся ни перед чем, чтобы отнять “Тэндзи” у Японии... если они узнают, что такое “Тэндзи”. Что же касается американцев, то он вполне мог представить себе их попытку сорвать операцию. Со времен окончания войны Америка зависела от Японии, которая была ее антикоммунистическим сторожевым псом на Востоке. Но Америка хотела, чтобы Япония, подобно ивовому прутику, послушно сгибалась по воле страны-победительницы. А Япония и впрямь всецело зависела от Америки.
Но “Тэндзи” изменило бы все это. Нанги опасался, что, если американцы пронюхают об этой операции, они станут срывать, ее наперегонки с Советами. Этого нельзя было допустить.
Впервые за многие десятилетия Япония оказалась совсем одна, и, странное дело, это было пугающее ощущение. Нанги все яснее сознавал, что больше нельзя грезить о былой Японии. Она ушла, ее смел солнечный ветер атомных взрывов, ее оставил за спиной экономический скачок, большую роль в котором сыграл и он, Нанги.
Нанги прикрыл глаза, зная, что в жизни не бывает простых ответов, а на деле все не так чисто и гладко, как было в замысле. “Решай задачи по мере их постановки, — подумал он. — Сперва надо преодолеть эту китайскую преграду, а уж потом размышлять о таинственных древних карах”.
Хотя на вилле никого не было, когда он приехал туда, теперь он слышал мягкие шаги, стук открывающихся и закрывающихся дверей, предвещавших скорое начало работы. Он потянулся к кувшину с ледяным чаем и налил себе бокал. Чай был очень вкусный и бодрил; в такой день, когда уже начинает парить, только его и пить.
Нанги не повернул головы, когда его чуткий слух уловил чье-то приближение, он так и сидел, прихлебывая свое питье и внимательно глядя на девушку, которая, будто нимфа, вынырнула из спокойных вод Южно-Китайского моря.
— Добрый день, мистер Нанги.
По взаимному соглашению здесь они разговаривали только по-английски. Для обоих этот язык был чужим, но; во всяком случае, они одинаково ненавидели его лютой ненавистью.
— Мистер Лю.
Нанги склонил голову, никому не адресуя свой поклон. Он услышал скрип шезлонга рядом с собой, мелодичный звон льда о стекло и только тогда повернул голову.
Должно быть, далекие предки этого человека были чистокровными маньчжурами, поскольку у него был удлиненный череп с высоким сводом, что свойственно этому этносу. Он был высок для жителя Востока, знал это и использовал свой рост в качестве своего рода средства устрашения, даже когда сидел.