Мико
Шрифт:
Одновременно он вытащил свой пистолет. Но прогремел еще один выстрел, машину качнуло, словно в нее ударил огромный кулак, во все стороны полетели куски хрома, стали, алюминия, пластмассы. Стекло сыпалось на них, касаясь их нежно, словно крылья голубя.
Кроукер почувствовал запах дыма. С его стороны не было задней двери. Он наклонился, Аликс вскрикнула, когда он сильно придавил ее всей тяжестью тела; он открыл дверь с ее стороны и вытолкнул женщину на тротуар, как мешок картошки.
Он выключил зажигание, но третий выстрел уже угодил
Он повернулся в ту сторону, откуда стреляли. Но угол зрения был неудачным, движения ограничены, а дым становился все гуще. Он услышал приближающийся вой сирен. Сюда ехали.
Он выбрался из машины, схватил Аликс за руку, и они побежали. Он даже не взглянул на дверь дома Мэтти Мауса, словно это не имело для него значения.
Они бежали по Второй авеню, мимо полицейских и пожарных машин, двигавшихся в другом направлении. Гудели сирены, скапливались автомобили. Люди останавливались и смотрели, а потом, как всегда, стали собираться у места происшествия. За считанные минуты собралась изрядная толпа.
Наблюдая за собиравшимися людьми, Таня Владимова ругала себя за то, что рано выстрелила. Но она не знала, надолго ли они остановились. К тому же всего за десять минут до этого звук бипера напомнил, что нужно было отправляться в Японию. Она не была готова к этому, особенно сейчас, когда жертва была так близко.
Все обстоятельства сложились против нее; они управляли ею, хотя все должно было быть наоборот. Теперь, разбирая свое оружие и запихивая его части в специальный ящик под ковриком в машине, она укоряла себя. Даже если бы у нее хватило времени, она не смогла бы преследовать Аликс Логан и Льюиса Кроукера. Слишком много народу, слишком много полицейских. Приедет еще больше. Автомобили сыщиков без опознавательных знаков вылетали из потока машин неожиданно, как Моисей, выходящий из Красного моря.
Таня завела мотор и поехала подальше от этого места, к Мидтаун-туннелю, по направлению к аэропорту Кеннеди.
Она заставила себя не думать о том, что ей не удалось сделать. Перестроилась в левый ряд. Но очень скоро движение замедлилось, машин становилось все больше. Она принялась вспоминать все подробности того, что она должна была сделать и в каком порядке.
Блеснул свет. Это ужасно раздражало, потому что словно бился в мозгу какой-то странный ритм. Дам-ти-дам-ти-дам-дам.
Его окружала молочно-белая пена “гёцумэй но мити”. Должно сделаться спокойно и хорошо. Так бы и было, если бы не этот свет.
Он попытался ни о чем не думать. Это ведь вполне легко. Но он не мог. Тщетно он пытался отключиться от всего, перед глазами постоянно стояло видение тропинки, ведущей к невыносимому свету. Он пытался избавиться от наваждения, но ничего не помогало. У него больше не оставалось сил, потому что белый луч света пронизывал его мозг, как электрошок.
— “Иссёгай”, — пробормотал Николас, связанный на колесе, весь в испарине.
— Это еще что такое, — спросил Проторов, — Котэн?
— Это значит “вся жизнь”, — сказал борец “сумо”. — Мне кажется, это имя самурайского меча. — Он чувствовал себя скверно. Процесс был утомительным. Ему хотелось остаться с Линнером наедине. Пяти минут было бы достаточно. — Хотя я не понимаю, что ниндзя будет делать с самурайским мечом.
— Меч? — переспросил Проторов. — Русилов, вы отбирали у него подобное оружие?
— Нет.
— Вы его видели?
— Нет.
Проторов бросился к пленнику.
— Николас! — позвал он совершенно другим тоном. — Где твой дай-катана? Где “иссёгай”?
Луч света не отпускал его, пульсировал в мозгу.
— Ро... Ротэнбуро.
— Так нельзя, — сказал Котэн. — Самурайский меч — это подпись его владельца. Нам не нужно, чтобы кто-нибудь его подобрал и начал о нем расспрашивать.
Проторов кивнул, он уже об этом подумал.
— Иди принеси его, Котэн — сказал он.
— Если его сюда принести, есть опасность, что он до него дотянется, — предупредил японец.
— Это все равно, — рассудил Проторов. — Скажи, он правша или левша?
Котэн подошел к Николасу и осмотрел мозоли на обеих руках.
— Правша, скорее всего.
— Сломай ему три пальца на правой руке.
Котэн был рад этому приказу. Почти ласково он протянул руку к указательному пальцу Николаса. Расстегнул ремень и сжал его. Николас застонал, по его телу пробежала дрожь. Пот лил с него, как вода с пловца.
Еще два раза Котэн расстегивал ремень и ломал пальцы. Еще два раза Николас стонал и содрогался. Он был мокрый от пота. Голова упала на грудь. Подошел врач и проверил пульс и давление.
— Иди и делай, что тебе сказано, — приказал Проторов Котэну. — Сейчас мы его удивим, он только и сможет любоваться на него.
Когда Котэн ушел, Проторов взял бумаги, украденные его агентом из “Тэнсин Сёдэн Катори-рю”. Он взглянул на правую руку Николаса, висящую на ремне, стягивающем два пальца и запястье. Сломанные пальцы распухли и потемнели.
— Как на него может подействовать боль?
— Вернет часть сознания.
— Это повлияет на работу мозга?
— Нет, определенно, нет.
Проторов кивнул, взял Николаса за мокрые волосы и поднял его голову. Он бил его по щекам, пока Николас не открыл глаза. Затем он поднес к его затуманенным глазам страницу зашифрованного текста.
— Посмотри, — сказал он тихо. — Ты должен это прочитать, Николас, тебе это понравится.
Николас поморщился. Он чувствовал страшную боль, проникающую в тело отравленными иглами. Все происходящее, казалось, было далеко, а может быть, это вообще сон или галлюцинация.