Мила 2.0
Шрифт:
У меня вырвался звук, подозрительно похожий на всхлип. А потом горло сжалось от пронзившего меня ужаса. Что бы они ни говорили, я была живой. По крайней мере, отчасти. Потому что в моем сознании осталась только одна ясная мысль — все мое существо кричало: Я не хочу умирать.
Я не хотела умирать. Особенно когда и пожить-то толком не успела.
Я сжала кулаки, дожидаясь, пока чувство, сдавившее мою грудь, немного ослабнет, и я смогу говорить относительно спокойно.
— Послушай, я понимаю, что для меня ты ничего
Лукас смотрел мне прямо в глаза, так пристально, как будто заглядывал глубоко внутрь меня и искал там что-то. Как будто он мог видеть меня насквозь, мог узнать, что скрывается под моей внешностью. Захотелось попросить его рассказать мне, если он найдет там что-то неожиданное. Потому что, хотя я уже точно знала, что не была человеком — не считая горстки клеток — и даже видела доказательство этому на экране компьютера в ремонтной мастерской, я по-прежнему представляла себя изнутри такой же, как любая другая шестнадцатилетняя девушка. Кровь, органы, кости. Мозг и бьющееся сердце. Надежды и мечты, страхи и печали. Они могли рассказать мне правду, но они не могли заставить меня принять ее.
Лукас поднял руку, неуверенно подержал ее в воздухе, а потом снова засунул в карман.
— Мне нужно отвести тебя во временную камеру, чтобы закончить отчет для генерала Холланда, — сказал он, безучастно глядя в точку где-то над моей головой. — Его нужно отправить в ближайшее время.
Я оцепенело кивнула.
— Только… сначала тебе придется отпустить мою рубашку.
Возник неловкий момент, когда я поняла, что по-прежнему цепляюсь за его рубашку как за спасательный круг. Буркнув «извини», я поспешно выпустила накрахмаленную ткань и, отступив, увидела, что на ней остались отчетливые коричневые полосы. А я и забыла. Во всем этом хаосе я совершенно забыла, что я вся в грязи.
— Испачкалась, — зачем-то сказала я.
Лукас посмотрел вниз, как будто сам этого не заметил.
— Отстирается, — пробормотал он.
Мы прошли еще один коридор и свернули в другой. В последнем было много дверей. Я замедлила шаг, мое внимание привлек первый же стальной прямоугольник. Может, мама была за этой дверью? Или за этой? Или за следующей?
— Здесь ее нет, — тихо сказал Лукас, тоже замедлив шаг. — Ее держат в другой части здания.
Признав поражение, я медленно отвела взгляд от двери. Парень мог солгать, но почему-то я ему поверила.
Маму могли прятать где угодно.
Пройдя мимо еще двух одинаковых дверей, Лукас остановился и толкнул узкую дверь справа.
— Душ, — сказал он. — Можешь не торопиться.
После пятнадцати минут тщательного мытья мочалкой я вышла из душа, наконец-то чистая и в своей старой одежде, которая аккуратной стопкой лежала на табуретке в углу.
Перед третьей дверью от душа Лукас провел знакомый ритуал с кодовым замком.
Когда раздался сигнал и дверь тяжело отъехала в сторону,
Размеры: 2,1 м на 2,1 м.
У меня даже не хватило сил на раздражение, несмотря на то что я и в этот раз пережила бы без этих ценных сведений.
Смотреть там было особо не на что. Узкая койка у противоположной стены, на ней аккуратно сложенное оливково-зеленое одеяло. На правой стене маленький стальной унитаз. Голый бетонный пол. И едкий запах хлорки, выжегший следы предыдущих обитателей.
Это была комната без особых претензий, комната, которая не пыталась выдавать себя за что-то иное, чем она была на самом деле, — тюремной камерой.
Возможно, в ней я буду спать в последний раз в жизни.
На меня навалилась усталость, напоминая о том, что людям — даже поддельным — нужен отдых. Сделав два шага, я оказалась у кровати и села. Я задумалась, настоящая ли это была усталость, или мой мозг как-то определял, в какой момент подавать фальшивые сигналы. Может, момент вычислялся на основе объема физической активности моего тела — как при расчете продолжительности тренировок, — потому что вычислить его исключительно по времени было бы явно невозможно, слишком много других факторов.
Сейчас это имело слишком мало значения, чтобы спрашивать.
Не обращая внимания на Лукаса, который топтался в дверном проеме, не входя и не выходя, я плюхнулась на бок. Веки опустились. По щекам потекли слезы, но на этот раз я не потрудилась их вытереть.
Резкий вдох. Нерешительные шаги. Хруст сустава.
— Мила? — Голос Лукаса, тихий, словно он боялся меня потревожить. Он зазвучал совсем рядом. — Ты в порядке?
Открыв глаза, я не удивилась, увидев, что он присел на корточки возле койки.
В этот раз, когда Лукас протянул руку, он не остановился, пока его пальцы не коснулись влажной дорожки на моей щеке. Ощутив мягкое, теплое прикосновение, я застыла, не шевелясь. Если бы мое дыхание было настоящим, я бы как раз сейчас его затаила.
— Ты заплакала, — глухо сказал Лукас.
Я изумленно посмотрела на него. Это что, значило, что я ему небезразлична? Что кто-то в этом мире, кроме мамы и парня, которого я, вероятно, никогда больше не увижу, считал меня чем-то большим, чем дорогой машиной? Потому что я уже сама почти перестала в это верить.
Он вытер мне сначала одну щеку, потом другую. Это простое действие, крошечное проявление сострадания, показалось мне чудом.
А потом он разрушил иллюзию, когда бросил взгляд через плечо, внезапно напрягся и, подняв руку к глазам, стал разглядывать жидкость, размазывая ее между кончиками пальцев. Как будто чтобы оценить физические свойства.
Потому что именно это он и делал. Лукас был поражен достижением науки и техники, которым я была в его глазах, не более того.
Я перевернулась на другой бок, лицом к стене. Надеясь, что он поймет намек и побежит готовить свой отчет.