Милфа
Шрифт:
Сегодня пятница и у меня занятие в художественной школе. Мне не хочется рисовать, но я иду. Положено ведь — расписание.
Прихожу и едва заставляю себя поздороваться с одногруппниками. Они улыбаются, кто-то шутит, кто-то оживленно обсуждает последние работы. Я киваю, отвечаю на приветствия, но не задерживаюсь ни с кем взглядом. Слова даются с трудом, и, честно говоря, я не чувствую в них необходимости.
Преподаватель раздает листы, краски, ставит перед нами натюрморт — старый медный кувшин и корзину
Я молчу. Просто беру кисть и начинаю рисовать.
Цвета выходят слишком тёмными. Глубокий синий, чернильный чёрный, размытые красные пятна. Кисть движется почти автоматически, но я вижу — моя рука не хочет выбирать другие оттенки. Не получается. В груди словно клубок тяжёлых нитей, который с каждым мазком затягивается всё туже.
— Лиля? — раздается голос преподавателя. Я вздрагиваю и поднимаю голову.
Он стоит рядом, смотрит на мою работу с лёгким недоумением.
— У тебя необычная подача, но.… ты в норме? — мягко спрашивает он.
Я сжимаю кисть крепче, ощущая, как ногти впиваются в ладонь.
— Да, просто экспериментирую, — выдаю в ответ.
Он кивает, но смотрит пристально. Будто видит больше, чем мне хотелось бы показать.
Я возвращаюсь к работе, но теперь чувствую себя неуютно. Всё, что есть у меня внутри, медленно просачивается на бумагу.
Грязные мазки. Рваные линии. Опустошение.
Вдруг осознаю, что мне хочется взять канцелярский нож и просто подрать лист на мольберте. Порвать на куски. Порезать, уничтожить.
Когда урок заканчивается, я мою и складываю кисти, оттираю краски от пальцев, прощаюсь. Мне всё равно, что кто-то зовёт в кафе после занятия. Всё, чего я хочу — добраться до дома, спрятаться, провалиться в сон. Хотя сон не приносит покоя. Я уже знаю это.
Сорок минут по пробкам, и я дома. Паркую машину во дворе и иду внутрь.
Но как только я открываю дверь, я сразу понимаю — что-то не так.
В доме тихо. Но тишина не такая, как обычно. Более удушливая, более тяжёлая, словно в воздухе взвеси свинца.
Я захожу в кухню, и меня резко бросает в холод.
Роман сидит за столом, сложив пальцы в замок. Его спина напряжена, он медленно поднимает на меня взгляд — тяжёлый, оценивающий.
Но я не сразу смотрю на него. Мой взгляд цепляется за стол.
Кровь отливает от лица. Тошнота тут же поднимается к горлу, и я перестаю дышать.
Перед ним разложены фотографии.
Те самые.
40
В ушах продолжает звенеть.
Я будто проваливаюсь в этот звук, растворяюсь в нем, не могу вырваться.
Смотрю на фотографии, не в силах отвести взгляд, не в силах сделать хоть что-то, кроме как стоять и ждать. Ждать неизбежного.
Роман
Холодный, расчетливый гнев.
— Значит, это правда, — повторяет он, и его голос звучит так ровно, что от этого становится только страшнее.
— Роман, — я открываю рот, но воздуха в лёгких не хватает, голос слабый, срывается. Кончики пальцев и переносица немеют.
Он делает шаг ко мне, затем еще один.
— Значит, ты, — он берет со стола одну из фотографий и медленно поднимает ее, — сосала его член?
Я вздрагиваю, сдавленно выдыхаю, ощущая, как ледяные иглы пронзают всё тело. Мне не нужно смотреть на снимок, чтобы знать, что там.
Роман кидает фото обратно на стол, они разлетаются веером, как ножи.
Я вижу себя. Вижу Илью. Вижу то, что теперь никогда не получится стереть.
— Ты же всегда говорила, что это мерзко, — он медленно подходит, и его лицо совсем рядом. — Грязно. Так почему же перед этим щенком ты на коленях? А?
Голос сухой, срывающийся на яд. Я не могу пошевелиться. Не могу даже сглотнуть.
— Это ты так говорил, — говорю глухо, понимая, что любое мое слово сделает только хуже.
— Он ведь даже не мужчина, — продолжает Роман, скривившись в презрительной усмешке. — Сопляк. Но он получает от тебя то, чего ты никогда не давала мне? Почему? Почему, Лиля? Отвечай!
Последнее слово он буквально швыряет мне в лицо, и я вздрагиваю.
— Потому что я не любила тебя, — вдруг вырывается у меня.
И это становится жестоким откровением даже для меня самой. Ведь я думала, что любила. Убеждала себя в этом. Рисовала это годами, пытаясь сделать действительностью.
Мгновение тишины. Такой удушливой и стеклянной, что перепонки в ушах готовы взорваться.
А потом всё происходит слишком быстро.
Резкий хлопок.
Боль взрывается в скуле, отдаётся звоном в голове. Меня кидает в сторону, я врезаюсь в спинку стула, хватаюсь за неё, чтобы не упасть.
В комнате становится страшно тихо. Только моё дыхание — рваное, сбивчивое.
— Не любила? — его голос низкий, глухой. — Что ж.…
Он хватает меня за волосы, тянет вверх, вынуждая запрокинуть голову.
— Значит, ему можно? Значит, он заслужил? — его лицо в сантиметре от моего, глаза пылают такой чёрной бездной, что у меня внутри всё съёживается. Роман — монстр. И сейчас он выпустил своего зверя, которого даже не знаю, что сможет остановить. — Ты хочешь его? Хочешь так сильно, что готова стать дешёвой шлюхой? Так давай, покажи мне, как ты умеешь, Лиля. Покажи мне, что ты делала для него.