Миллениум
Шрифт:
Вот только парадокс заключается в том, что расстояние до цели измеряется не в метрах, как нас учат на уроках физики и математики, – а зависит лишь от выбора правильного пути. Поэтому скорость, с которой субъект к этой цели движется, если и имеет какое-то значение, то во многом косвенное… Ах, как же был прав этот немецкий еврей с его загадочной теорией!
Помимо всех метаний, неудач и заблуждений, в жизни брюнетки было еще одно обстоятельство, которое окрыляло ее ровно настолько, насколько тянуло в пропасть: в ее жизни была любовь – искренняя, всепоглощающая, такая, что переливается через край, но, как это часто бывает, – безответная.
Они выросли по соседству и знали друг друга с отрочества, и брюнетка
Обычно так и водится!.. Обычно… Только не для нее. И чем взрослее они становились, тем крепче росло в ней чувство, что это тот, кого ей суждено любить до скончания дней, тот, за кем можно пойти на край земли, разделить горе и радость, съесть пуд соли, и вынести все, что бы ни послало небо на их долю.
– Как влюбить в себя, научи? – плакала навзрыд брюнетка, получив от него холодный ответ на письмо, больше похожее на жест вежливости. – Как убедить: что я – та самая, та единственная, которая сделает его счастливым?.. Все мои усилия пробить стену, достучаться, очаровать, обольстить – тщетны. Что этим мужчинам нужно? Что у них на уме? Сам черт ни разберет!
– Я в этом невеликий специалист, прости, – почти с сожалением ответила ОНА.
– Ты когда-нибудь любила? – продолжила всхлипывать новая знакомая.
Ее опухшие потрескавшиеся губы дрожали, но слезы уже высохли. Лишь тонкая дорожка размытой туши потекла по лицу, и в красных водянистых глазах отражалась вековая скорбь отвергнутой женщины.
– Не думаю!.. Во всяком случае, до такой степени, чтобы рыдать в парке у всех на виду, – ответила ОНА, протягивая платок. – Принести тебе воды?
– Нет, спасибо. Все нормально.
– Даже не знаю: жалеть тебя или завидовать? Кого бы я не встречала – в глубине души понимала, что этот человек не тот, кто мне нужен. И веришь, иной раз бывает страшно! А что если я ничего не почувствую до самой старости, когда кроме грелки для суставов, меня уже ничто не будет интересовать? У тебя такое бывало?
– Почувствуешь, и обязательно узнаешь его, даже на многолюдной улице, – увещевала та, которая еще минуту назад крайне нуждалась в участии.
– А если не узнаю? Если ОН пройдет мимо и так и не решится заговорить, потому что приличные люди на улице не знакомятся?
– Значит судьба столкнет вас лбами, да так сильно, что под светом искр, летящих из ваших глаз, вы непременно рассмотрите друг друга.
– Думаешь так и будет?
– Будет, – вздохнула устало девушка. – А у меня все, до смешного, наоборот.
Ее взгляд остановился на пальцах, перебирающих платок, затем понесся сквозь парк, переулки, дома и годы. Девушка продолжала смотреть в пустоту, хотя сама была уже за сотни километров от столицы, в маленьком городе на берегу моря, в том далеком детстве и в той далекой стране, которой уже нет, и возврата, увы не предвидится… И если страну каким-то чудом вернуть еще возможно, то заглянуть в детство, хоть ненадолго, хоть одним глазом в узкую замочную скважину, – желание невыполнимое, и не хватит всех чудес на свете, чтобы исполнить подобный фокус… Остается лишь одно средство – память – этот старый сундук на заплетенном паутиной чердаке, где хранится всякая всячина; но если как следует в нем покопаться, можно найти много интересного.
– Я стояла на первой школьной линейке, – окунувшись в недосягаемое прошлое, начала брюнетка, –
Каждую перемену я бежала на второй этаж посмотреть на него, и когда это удавалось – я ходила совершенно счастливая. Когда же не могла увидеть его в толпе мальчишек – до ночи грустила, как будто весь день прошел зря.
Однажды, в четвертом классе, мы писали диктант на тему: «За что я люблю свою Родину?». Это сейчас в диком непонятном обществе слово «Родина» или забыто вовсе, или, у кого еще осталось на слуху, – произносится неловко и насмешливо. В той стране это было свято, и я очень волновалась, смогу ли выразить словами переполняющие меня чувства… Как это теперь звучит нелепо, правда?!
– Да, звучит нелепо, – поддержала ОНА, с горечью понимая, что попала в сети сострадания и в ближайший час из них не выпутаться.
– Учителю пришлось отлучиться, и вместо нее привели нашего нового вожатого. Это был тот самый мальчик, – продолжила девушка, изредка всхлипывая, причем таким скулящим голосом, от которого подмывало незаметно улыбнуться. – Я не понимаю, как я написала сочинение, потому что смотрела лишь на него; я разрывалась между Родиной и мальчишкой, который был для меня все… Но я помню каждое слово из написанного, хотя прошло уже много лет. Я писала: «Моя Родина – большая, великая и необъятная, и это главное, что у меня есть» – но хотелось добавить: «оттого что в ней есть этот мальчишка». Я писала, что «моя Родина самая лучшая», и не только потому, что «это страна великих ученых, композиторов, художников и писателей» – но и оттого, что в ней живет этот мальчишка. Я писала, что «в ней заводы и земли принадлежат не богатым, а народу, поэтому в этой стране денег хватает на все: на дороги, великие стройки, бесплатное образование и медицину», и что «люди равны, и живут дружно и счастливо»… Но мне так хотелось написать о самом важном: о том, что я люблю свою Родину и никогда не захочу иметь никакую другую, оттого что все бесценные дары моей страны не шли ни в какое сравнение с возможностью быть рядом с ним в одном классе… Как это глупо, правда?! Ведь мне было каких-то десять лет, – вернувшись в сегодняшний вечер, сказала брюнетка.
– Для десятилетней девочки это очень глубокомысленно.
– Ты о Родине?
– И о Родине тоже. Хотя веришь ли, у меня, как это ни странно, нет таких радужных грез о потерянном… Нет, детство мое, как и всех остальных, было таким же безоблачным: звуки пионерского горна, шелест поднимающегося флага, запах костра и печеной картошки… Не буду спорить, что детский рай может выглядеть как-то по-другому… Вот только в нашей семье было принято писать сочинения на другую тему.
ОНА задумалась: стоит ли углубляться в те болезненные воспоминания, от которых всегда старалась отвернуться? Но уверенность, что их встреча так же мимолетна, как беседа двух случайных пассажиров, которые никогда уже не увидятся вновь, и более всего желание отвлечь сидящую рядом девушку от грустных мыслей, склонили ее продолжить: